— Такой большой дом, Малиналли. Он весь твой?
— Да.
— Он твой, и ты живешь в нем одна?
— Да. — Малинцин продолжала этот разговор как ни в чем не бывало.
Она попыталась вспомнить мать, которую когда-то любила, но все, что она смогла вызвать в памяти, — образ женщины с распущенными волосами, напоминавшими воронье гнездо. Когда Малинцин была маленькой, мать казалась ей огромным мохнатым животным, о котором ходили легенды на севере. Это животное, ростом выше человека, бегало быстрее пса и карабкалось на деревья, словно обезьяна. По слухам, это животное питалось медом и не издавало никаких звуков. На самом деле Малинцин в детстве боялась матери, и сейчас ее удивляло то, что эта жалкая старуха по-прежнему может причинить ей боль.
— Какой большой дом, Малиналли. — Старуха осматривала все вокруг жадным взглядом.
— Да.
— Он слишком большой для одного человека.
— У меня сын.
— Я имею в виду, что он слишком большой для одного взрослого.
— У меня часто бывают гости.
— Могу себе представить. — Мать скривилась, так что ее лицо стало похоже на сгнивший плод. — Сейчас люди думают, что им повезло, если у них просто есть крыша над головой. Я имею в виду после войны.
Иногда Малинцин нравилось ходить по дому и пересчитывать вещи. Пол сложили из крупных серых камней, выровненных и отполированных. Из-за толстых кирпичных стен с побелкой летом тут было прохладно, а в сезон дождей комнаты обогревались большими каминами, встроенными в стены. В кухне стояли деревянный стол и стулья с сиденьями из тростника. Ее циновка лежала на деревянной раме кровати с ножками и свисавшими с потолка веревками. Каждый вечер веревки натягивали, чтобы разложить кровать. Такая же маленькая кроватка стояла в спальне у Мартина, и вечером Малинцин говорила ему: «Спи крепко и пусть тебя не кусают мошки», а затем щекотала его. «Hijo, hijo». — «Madre, madre»[68]. Подушки были набиты гусиными перьями, а в гостиной с потолка на железных цепях свисал канделябр, сделанный из двух металлических колец. Его можно было опустить вниз, чтобы зажечь свечи, которые вставлялись в кольца. Кортес настоял на том, чтобы у Мартина над кроватью прибили небольшое распятие, а в коридоре, идущем вокруг двора, в стенах имелись небольшие ниши со статуями Девы Марии и небольшими обсидиановыми фигурками ацтекских богов. В спальне у Малинцин стояла большая каменная статуя Кетцалькоатля в пышном убранстве и с метелкой в руке. Зеркала в оловянных рамах с небольшими отверстиями для свечей крепились к стенам комнаты с большой деревянной ванной. «Все это мое. Мой дом, мои вещи. Я, мое, мне. Yo, mío, mí». Она теперь обладала этими словами, личными и притяжательными местоимениями. Она владела своей жизнью. Владела собой.
— Аламинос, твой брат, вырос и стал очаровательным юношей, не так ли? — спросила мать.
— У него испанское имя? — Малинцин забыла ацтекское имя брата. К тому же он сидел так тихо, что она вообще забыла о том, что брат пришел в ее дом.
— Я сменила ему имя. Текаюацин звучит так… по-ацтекски.
Теперь Малинцин вспомнила. Ее брата звали Текаюацин, хотя суффикс «цин» полагался лишь людям благородного происхождения, а его отец не был аристократом. Интересно, этот мальчик вообще умеет говорить? Затем Малинцин вспомнила, что когда-то ее мать была очень молчаливой и ее молчание наполнялось невысказанным.
— Ты так и не вышла замуж, Малиналли? — Слова матери прозвучали как обвинение и осуждение.
— Нет, я не хочу выходить замуж. — Малинцин вспомнила те времена, когда ей столь отчаянно хотелось выйти замуж, что она напоминала себе утопающего, цепляющегося за соломинку в бурном течении.
— Никто не хочет брать тебя замуж?