— На войне, — вмешался Исла, — можно иногда и забыть о манерах и этикете.
— Некоторые люди стремятся избегать войны, — возразил Франсиско.
— Ну что ж, братишка, ты как раз идешь навстречу войне, — парировал Исла. — Забудь о сантиментах.
Франсиско жил в своем монастыре в Испании, а затем его направили на Кубу, чтобы он проповедовал там христианство, а потом… он оказался в Новом Свете. Принятие сана означало готовность пожертвовать своей жизнью ради правителя, кардиналов, епископов, священников, королей, губернаторов.
Куинтаваль знал о жене Кортеса и потому сейчас едва сдерживал смех. Донья Кортес была весьма испорченной юной леди. Не имея приданого и соответственно шансов выйти замуж в Испании, она оказалась одной из женщин, которых родители привезли туда, где было мало молодых испанок. Родители надеялись на то, что их чадами будут восхищаться, за ними будут ухаживать, они выйдут замуж, возлягут с супругом своим в законном браке и родят детей. Донья Кортес приходилась родственницей Веласкесу, который и заставил Кортеса жениться, когда тот лишил эту девушку невинности.
Альварадо удивляла щедрость индейцев. Эти гостеприимные люди удовлетворяли все потребности испанцев. Каждый офицер теперь владел наложницей, а то и несколькими, офицеры менялись девушками, и потому все женщины, за исключением Малинцин и Кай, постоянно переходили от одного мужчины другому, так уж выходило. Женщина, доставшаяся ему первой, спала сейчас с Исла, но ведь, в конце концов, они все были братьями по оружию, хотя никто из спутников Кортеса ему и не нравился. В Испании и на островах приходилось спрашивать разрешения отца на брак с девушкой. Одна женщина, одна рука, ну, вернее, две руки, а затем тебе приходилось нанимать для нее слуг, чтобы эти ручки никогда не пачкались. А вот руки мужчины оказывались связанными. Альварадо считал, что на войне — а ведь это и было войной, не так ли, хотя и необычной? — женщин следовало «брать». Таковы завоевания, правда же? Изнасилования, грабежи — всеобщее право, право завоевателей.
После крещения — Агильяр сказал касику, что это испанская форма брака, и невесту окропили водой, произнеся несколько слов, — племянницу касика отвели в комнату Кортеса.
Даже не пожелав дождаться сиесты, Кортес решил продемонстрировать касику, что он ценит этот подарок. «Не следует мне обижать нашего щедрого благодетеля».
Брачующиеся прошли мимо комнаты Малинцин, которая лежала на своей циновке, повернувшись лицом к стене.
— Buenos días[40], донья Марина, — вежливо сказал Кортес.
— Buenos días, — тихо ответила она.
— Ах, сеньорита, с каждым днем ты все лучше знаешь испанский! — Он повернулся к Агильяру. — Эта юная леди оставит тебя без работы, правда?
— Не стоит позволять этой девке учить испанский, Кортес, — предупредил его Исла, принимавший участие в праздничном шествии. — Женщины способны предать тебя так быстро, что не успеешь и глазом моргнуть.
Кортес обнял свою новую невесту.
— Если и есть человек, разбирающийся в людских сердцах, то это я, Эрнан Кортес. Женщин нужно укрощать. Не следует допускать, чтобы они считали какого-либо мужчину своим. Пусть они чувствуют нестабильность. Это единственный выход.
Племянница касика решила, что они обсуждают ее красоту, и изогнула губы в улыбке. Кортес сжал ее покрепче, давая понять, что она в надежных руках. Впереди прекрасный день: любовные игры на циновке, обед, ужин и курение табака. Наклонившись к своей невесте, он шепнул ей на испанском:
— Я буду трахать тебя, трахать тебя, трахать тебя. Те lo voy a joder.
Она подумала, что он сказал: «Я восхищаюсь тобой. Ты станешь моей главной женой. Ты — моя любимая жена. Ты прекрасна, прекрасна. Yo te admiro, tú serás mi esposa numero uno, tú eres mi, favorita, tú eres preciosa, preciosa».
Глава 15
Днем Малинцин еще удавалось держать себя в руках, она делала вид, что все в порядке, хотя и знала: над ней смеются, многие рады тому, что она уже не женщина Кортеса. Но, вернувшись в свою комнату вечером, в комнату рядом с покоями Кортеса, она уже не могла сдерживать рыданий и надеялась, что в слезах утонет и ее горе. Она плакала от стыда, от того, что у нее чудовищно болела грудь, как будто она поднялась по ступеням пирамиды и жрецы вырезали ей сердце. Ей казалось, будто она — маисовая шелуха без зерна внутри. Она лишилась радости, которую испытывала по утрам, просыпаясь в его объятиях. Без внимания Кортеса Малинцин не чувствовала себя живой, и потому, поймав взгляд Альварадо, следовавший за ней, словно собачка, вертящаяся под ногами, она была благодарна ему за то, что кто-то считает ее существующей. Альварадо, любовавшийся ею, Альварадо, замечавший все вокруг, вновь подарил ей тело, сказал ей, что она жива. Она могла бы носить Альварадо как цветок в волосах. Его стройное тело, волосы цвета морского коралла, бирюзовые глаза — все это хранило тайну, хранило ее темное знание. Глядя на Альварадо, она ощущала прикосновение его красоты, похожей на плод авокадо или флейту, на которой он играл не хуже прислужника самого императора. Когда он ловил ее взгляд, ей казалось, что она возносится на небо, к солнцу, будто герой войны.