Начался сезон дождей. По христианскому календарю сентябрь подходил к концу, а ведь конкистадоры пришли в Семпоалу в августе, и каждый день был все ненастнее и дождливее предыдущего. К вечеру тучи двигались на восток и солдатам удавалось находить сухие дрова. Они разжигали костры, укладывали вокруг циновки и устраивались на них. Офицеры развели костер в центре цокало, у храма. Они сидели спиной к груде черепов, а небольшие костры солдат пылали на окраинах города.
Той ночью луна в Семпоале была больше, полнее и ближе, чем где бы то ни было в мире. Ее лучи проникали сквозь туманный воздух, окутывая сиянием тело Малинцин. Девушка остановилась в дверном проеме комнаты Альварадо. Ее кожа казалась такой смуглой, такой гладкой… Малинцин походила на семечко огромной дыни. Ее волосы были заплетены в две косы, напоминавшие странных змей, а глаза сияли, словно искрящие угли.
— Я пришла, — сказала она.
Он молчал.
Она сбросила одежды.
Альварадо, не произнося ни слова, разделся. Ведомый похотью, он вошел в нее, и капли пота выступили на его груди, скатились вниз, от шеи до пупка, оставляя влажные следы. Он тяжело дышал, прижимая Малинцин обнаженной спиной к стене, так что на ее коже проступили яркие полосы, вмятины от неровностей кирпичей. Его чресла горели, но затем его словно окатили холодной водой. Альварадо испугался. Сделав шаг назад, он уставился на свой увядший теполли.
— Да простит меня Господь, что же я наделал? Мой лучший друг, мой собрат по оружию, мой предводитель! — Он заполз в угол комнаты и начал плакать, жалкий и голый.
Она ничего не чувствовала. Протянув руку, Малинцин забрала свою одежду.
— Агнец Божий, — стонал Альварадо, — искупи грехи мира…
Завернувшись в куитль, Малинцин набросила на голову уипилли и выбежала наружу. От мерзкого привкуса во рту ее затошнило и едва не вырвало ужином из оленины со сливами. Не понимая, куда идет, Малинцин кружила по катакомбам комнат, огибая двор. Она ненавидела Кортеса. «Посмотри, что ты сотворил со мной», — прошипела она, сплюнув на землю.
Офицеры сидели у костра, передавая по кругу бурдюк с вином. Ботелло пел песню, сочиняя ее на ходу: серенаду об идальго, влюбившемся в проститутку. Этот роман завершился трагедией. Некоторые мужчины танцевали, встав в ряд и скрестив руки. Один из офицеров обернул кусок ткани вокруг бедер, соорудив нечто напоминающее женскую юбку. Он щелкал каблуками, а все остальные одобрительно кричали. Кортес, как всегда, отправился в ночной обход, чтобы проверить часовых, лошадей, мушкеты, стрелы, топоры, копья, все ли готово к бою, вычищены ли пушки. Затем он тоже уселся у костра офицеров, обратив внимание на то, что там отсутствовали Альварадо и Куинтаваль со своим черным рабом. И куда, черт побери, запропастился Исла? Он знал, что Нуньес влюбился в свою рабыню-индианку Кай и проводил с ней все вечера. У костра сидели Пуэртокарреро, пьянчужка, Ботелло, предсказатель, брат Франсиско, отец Ольмедо, а еще Агильяр, уже разжиревший от семпоальских тамале.
— Buenas noches[41]. — Кортес уселся на влажную землю рядом с Ботелло и, завернув молотый табак в целый лист, закурил.
Прислонившись спиной к бревну, Кортес принялся развлекать офицеров историями о волшебных приключениях Сида, о том, как Эль Сид пощадил мусульманского султана и выиграл свободу города на дуэли, о том, как от Эль Сида отвернулась его возлюбленная.
— Такова жизнь, — отметил Пуэртокарреро.
— Да, — согласились все. — La vida.
— La vida, la guerra y las mujeres[42].
— А правда, что французскими войсками командовала женщина? — спросил у Кортеса Пуэртокарреро.
Сам Пуэртокарреро был неграмотным и знал обо всем лишь понаслышке. Чтобы угодить ему, Кортес торжественно рассказал о том, как шестьдесят два года назад, задолго до года 1492-го, когда пал последний оплот неверных мавров — Гранада, в битве за который решающую роль сыграл великий военный орден Меча святого Иакова Компостельского, в тот самый год, когда этот вспыльчивый итальянец Христофор Колумб открыл для королевы Изабеллы и короля Фердинанда Вест-Индию, в тот самый год, когда королеве Изабелле подарили книгу по испанской грамматике и она сказала, что язык — это завоевание, за шестьдесят два года до того, как столь многое случилось в теперешнем мире, Орлеанскую Деву, слышавшую голоса небесные, сожгли на костре.