— Мы говорим как Кортес, а не как Малинцин. Ты уверен, что она переводит правильно?
— Насколько мы можем судить. До сих пор с этим не возникало проблем.
— Продолжай, Агильяр.
Малинцин передала слова посла Агильяру тихим голосом, чтобы ее не услышал касик.
— Между воином и воином, — сказал Агильяр по-испански, — между вами и Моктецумой, Моктецумой и вами пролягут слова сии. Моктецума благодарит вас за то, что вы пощадили его людей и спасли их от плена бесчестного и презренного касика Семпоалы, неблагодарного извращенца, известного тем, что он предпочитает маленьких мальчиков, паукообразных обезьян и ядовитых змей. Он грязен во всех привычках своих, нет у него чувств, он ничтожен и не достоин уважения. Вручая дары, император Моктецума любезно просит Кетцалькоатля понять, что империя ценит его милосердие в деле спасения сборщиков податей. Моктецума говорит вам, чтобы вы взяли эти дары и возрадовались духом, ибо он хочет, чтобы Кетцалькоатль был счастлив и богат, чтобы он насладился этими дарами и помнил народ мешика как народ щедрый и…
— Ближе к делу, Агильяр.
— Он хочет, чтобы вы вернулись туда, откуда пришли, и оставили его народ в покое, даже если вы Кетцалькоатль.
— Вернуться туда, откуда я пришел? На этот жалкий остров Гаити, где нет золота, где нет даже рабов? Или на Кубу? В этот ад?
— Может быть, он имеет в виду Испанию и желает, чтобы вы вернулись к вашему императору? — предположил Агильяр.
— Испанию? И гнить там в каком-то мерзком старом городишке, надеясь когда-нибудь поймать удачу за хвост?
— Мой капитан, — сказал Альварадо. — ¿Está usted bien?[49]
Кортес хотел сказать: «Альварадо, ты, ты дрянной пес, tú, tú perro de mierda», но сдержался, как подобает аристократу, капитану, генералу, командиру, господину, хозяину, мэру.
— Я думал, Таракан любит золото, — сказал Кай Лапа Ягуара.
Кай посмотрела на Нуньеса. Тот вопросительно поднял брови. Она в ответ пожала плечами. Они перенимали жесты друг друга, заметил Франсиско, кочевой иудей и его рабыня-майя, они пожимали плечами, поднимали брови, сутулились, а выражение их лиц было почтительным и всегда немного недоуменным. Может быть, таковы жесты всех изгнанников? «Но с другой стороны, — думал Франсиско, — со времен Эдема мы все изгнанники, все странники. Этот город в красоте своей напоминал эдемский сад, но вскоре и он будет осквернен. Подобно Адаму и Еве, никто не желал оставить все как есть».
— Аду, — повернулся к черному рабу Кортес, — возьми себе в помощники Хуана и Мануэля, слуг Куинтаваля, и перенеси эти щедрые дары в мою комнату. Они останутся у нас до тех пор, пока мы не сможем их вернуть. Скажи касику, Агильяр, что мы отказываемся принимать эти дары и отошлем их назад с гневным посланием. Нет, нас не подкупишь. Но до тех пор пока мы их не отошлем, мы будем хранить их у себя.
Затем Кортес повернулся к Берналю Диасу:
— Определи общую ценность всего этого и отметь в своих записях, Берналь Диас. Мы все сосчитаем, взвесим, переплавим и отправим пятую часть золота королю Карлу. Сохрани пару этих вещиц как сувениры, дабы мы могли показать досточтимому императору, что его вассалы в далекой Америке способны переправлять в Испанию. Затем я возьму свою долю, мы высчитаем из общей стоимости оставшегося расходы на пищу и оружие, а остальное разделим между солдатами.
Кортес обратился к Ботелло:
— Мне плевать, какими окажутся знамения, будь что будет, но нам нужно уходить отсюда.
Потом настала очередь Пуэртокарреро.
— Друзья мои, золото — для всех и все — ради золота! — крикнул ему Кортес.
— Друзья мои… — прокатилось по рядам солдат.
— В столицу! — возликовала толпа солдат. — К золоту, там много золота!
— Агильяр, — Кортес оттащил в сторону своего соратника, — скажи Малинче, чтобы она пришла ко мне завтра утром после завтрака, и держи эту чертову племянницу касика от меня подальше.
Затем Кортес подошел к Альварадо и прошипел ему на ухо:
— Еще раз прикоснешься к ней, и я убью тебя, как дворового пса.
— Но я не хотел… она пришла…
— Еще одно слово, и я отрублю тебе правую руку палец за пальцем.
На самом деле Кортес хотел сказать: «Альварадо, дружище, как ты мог так поступить со мной?»
Уходя, Кортес взглянул на Малинцин, будто пытаясь крикнуть ей: «Ты шлюха, грязная шлюха!»
Она гордо вздернула подбородок.
— Посмотрим, кто здесь главный, — пробормотал Кортес.
Ему хотелось медленно убить ее.
Но на следующее утро у него уже не было такого желания. Он смотрел на нее, а она стояла перед его столом, словно гордый павлин, высокомерная и надменная, несмотря на грозящее ей наказание. Он не мог не восхищаться ею. Эта женщина захватила его сердце. Что бы ни выпало на ее долю, понял Кортес, она примет это с честью.