— Ева, je vous prie de me pardonner…[66]
— Mais si, prenez votre place[67], — сказала она сурово.
Я уселся, нахал глядел на меня искоса, чуть улыбаясь. Видно было, что он не взволнован ни на секунду. Уверен, сердце его билось ровно. Да ему плевать на нее, подумал я вдруг.
— Juste un petit rappele pour ce soir[68], — сказал я, стараясь держать стакан покрепче.
Ева приподняла брови. Забыла, с отчаянием подумал я.
— Vous avez des affaires[69], — сказал красавец небрежно, обращаясь к Еве, а после скользнув взглядом на меня.
Я понял, где видел его. Представитель администрации региона, вырвавшийся — по его кокетливому признанию — на денек из своего офиса на пленэр культуры. Я с физической болью оценил, как хорошо и правильно он одет: плейбой, сошедший со страниц «Пари-Матч», таких снимает в ролях английской аристократии Вуди Аллен. Аллен… Такой же талант в теле ничтожества, как и я, признал я, стесняясь своей чересчур широкой спины и неспособности прятать эмоции.
— Mais si, — сказала вдруг Ева. — J’ai juste oublié vous dire, Владимир, que, malheureusement, je serai un peu en retard ce soir[70].
— C’est pas grave! — воскликнул я преувеличенно радостно. — De toute façon je pourrais vous recuperez près de votre couvent…[71]
— Pas de souci[72], — сказала Ева.
— D’accord[73], — сказал я, обращаясь уже к красавчику. — Dans ce cas il me reste vous souhaiter bon retour…[74]
— On va se voir la-bas, je suis invité aussi[75], — сказал, улыбнувшись, он.
— Et moi aussi, on a parlé à Eva de ça[76], — сделал я отчаянную последнюю попытку при равнодушном молчании Евы.
— O, dans ce cas je vous céde la place[77], — ухмыльнулся он уже просто издевательски.
Мы помолчали. Ева не уточняла деталей, спутник ее молчал… Alors, je vous quitte, — сказал я, улыбнувшись коротко, и прошествовал на свое место. Со стола уже потихонечку убирали. Я рухнул рядом с Эстер и выпил свое вино залпом.
— Soif?[78] — сказала она, закуривая прямо в помещении.
Я гневно взглянул на нее, налил себе еще.
— Alors, qu’est-ce que vous décidez de Belgique?[79] — спросил я.
— Rien, — сказала она сурово. — C’est pas si sur que mon petit ami me suivra[80].
— Le monde est ouvert[81], — пожал я плечами. — À propos, quand vous sortez?[82]
— Ce soir[83], — сказала она.
— Donc, elle restera dans sa chambre seull…[84] — сказал я. — Non?[85]
— Parlez de tout ça à son ami[86], — дерзко сказала Эстер и покинула меня, потому что ей все-таки сделали, замечание из-за сигареты.
— Je le ferai[87], — сказал я в спину негоднице и, нарочно сделав вид, что не понял, о каком друге идет речь, добавил: — On va tout disputer avec Eva[88].
Увы, я не сдержал обещание.
Она не пришла.
Как описать мне глубину своего отчаяния? Начнем с того, что…
<……………………………………………………………………………
………………………………………………………………………………
………………………………………………………………………………
………………………………………………………………………………
………………………………………………………………………………
<……………………………………………………………………………>
(Две страницы текста испорчены. — Прим. издателя.)
На следующий день, совершенно разбитый, я пропустил завтрак и свалился на заднее сиденье автомобиля Жан-Поля — быстрый взгляд назад, все ли в порядке, Владимир, сброшенные на пол сандалии, босая нога на педали газа — и угрюмо промолчал всю дорогу до Каденака. Там, в парке у медиатеки, нас ждал перформанс, посвященный, как водится в Европе 2016 года, беженцам. Я дулся, считал все это дурацкой затеей и плевать хотел на беженцев. Машина неслась, резко останавливаясь на поворотах. Жан-Поль выработал невероятную интуицию, признаю. Нельзя же предположить, что он мог обладать такой с рождения! На одном из поворотов мы увидели сбитого и раздавленного лисенка. Я отвернулся, изо всех сил желая Эстер сдохнуть. Изредка на меня поглядывала счастливая немая Эльза. Поймав мой взгляд, улыбалась приличия ради и снова ныряла в телефон. Она напоминала мне индийскую корову — священное животное Керба — бездумную и потому счастливую. Мысли эти были настолько оскорбительны, нечестны и несправедливы, что я понял, что гневаюсь на себя. Вчерашний эпизод оказался, конечно, полным идиотизмом. Я стал загибать пальцы.
Во-первых, с чего я решил, что нравлюсь ей? Во-вторых, даже если я и понравился ей, то исключительно как, может быть, приятный и доступный автор, не разыгрывающий социофобию как козырную карту. В-третьих, между нами стояло нечто большее, чем тоннели и перевалы, отделившие Лангедок от центральной Франции. Трудности перевода и восприятия. Я не понимал ее поведения, ее хода мыслей. Она была недоступна для меня как окситанский язык. В-четвертых…