— А как же иначе? — пожал плечами Жан-Поль. — Зачинщиков постарались найти и некоторых, правда, казнили, сами действа запретили, но…
— Но?.. — поднял брови Стикс.
— По легенде, — пояснил Жан-Поль, — раз в год поклонники карнавала собирались тайком в одном из пустующих городков близ Франшвиля, населенном некогда катарами, а после заброшенном… чтобы пробежаться по улицам нагишом, и тем самым вкусить плода свободы, которой лишило нас изгнание из рая. Ну, а в ходе действа они выворачивали наизнанку всяческие церемонии и ритуалы, от гражданских до церковных.
— Зазеркалье, — сказал я, внюхавшись в очередную волну аромата, пошедшую от моего арманьяка.
— Ну, или наоборот, если решить, что это наш мир — нелепое отражение их, настоящего, — парировал Жан-Поль.
— Наши талантливые актеры пытаются воссоздать атмосферу этого карнавала, — пояснил Жан-Поль. — Перенести нас в те времена, когда…
— У них получается, — мрачно перебил его я.
— Ты находишь? — будто не понимая причин моего уныния, радостно спросил Жан-Поль. — Восхитительно, восхитительно.
— Они великолепны, — важно сказал Стикс, и добавил: — Надо выпить за них еще.
Жан-Поль налил всем — хозяин дома оказывал честь, мы привстали — и сообщил, что скоро за нами прибудет автомобиль, чтобы отвезти на вечерний концерт. У нас оставалось еще около часа. Я ждал, что господин директор оставит нас со Стиксом одних, но Жан-Поль будто специально завис с нами, а Стикс не выказал никакого желания подать мне какой-то знак еще. Я, раздосадованный, бросил попытки понять что-либо и запил послевкусие сигары очередным глотком арманьяка. Головная боль отступала. Жан-Поль объяснил, что сегодня нас ждет нечто вроде классического вечера джаза — две группы из Франции, одна из Венгрии и еще одна немецкая, — причем в перерывах между выступлениями актеры будут читать отрывки из романов приглашенных авторов.
— C’est-à-dire[158], Владимир?.. — весело подмигнул мне Стикс.
Я махнул рукой, усталый.
— C’est la vie, mon ami, — смеялся Стикс, довольный. — Il est l’heure de retourner à la maison[159].
Он туда, по всей видимости, стремился. Я же не знал, где мой дом и куда мне теперь возвращаться. Я сжег мосты, и оказалось, что мне не перед кем защищать переправу. Опустошенный, я стоял у воды и раздумывал, не броситься ли туда? Жизнь моя утратила всякий смысл: возвращаться к прежней я не хотел, а новая мелькнула передо мной лишь обещанием… миражом Пиреней. Но я не жалел. Я поддался соблазну, и оказался по справедливости наказан, но вовсе не из рая пришел я сюда… на эти выжженные поля… безлюдные пустоши и черную землю… Раз так, стоило ли жалеть? Я прикончил арманьяк и, глядя, как Жан-Поль уносит бутылки на кухню, прилегающую к террасе, закурил еще сигару.
На этот раз вкус отдавал пеплом.
В Фиджаке, куда я вырвался тайком, соврав Жан-Полю, что мне нужно на день в Тулузу, я первым делом нашел церковь. Долго стоял перед ней в нерешительности. Эту ли церковь имел в виду Стикс?
<…………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………>
(Страница текста испорчена. — Прим. издателя.)
…Дверь гулко хлопнула. Потом со стуком открылась заслонка, разделявшая наши кабины. В угол моей секции легла тень от капюшона.
— Святой отец, я полюбил девушку, — сказал я.
— В том греха нет… — ответил он.
— Я люблю ее и хочу… от всего сердца желаю! …Чтобы она стала моей женой. Потому я здесь.
— Сын мой, ты ошибся адресом. Просить об этом нужно не Бога, но девушку. Но мы все равно рады твоему приходу. Хорошо, что ты вспомнил о Боге.
— Я не закончил. Есть проблема. Я женат.
Молчание.
— И ты собираешься оставить жену, и?.. — недоговорил он.
— …И детей, — сказал я.
— Ты собираешься оставить жену и детей, — сказал он.
— Нет, — сказал я.
— Хорошо, что ты контролируешь себя, — сказал он со вздохом.
— Я себя не контролирую.
— Так чего же ты хочешь?
— Я хочу быть с ней. И с женой. С каждой из них. Я хочу быть двумя мужчинами в теле одного. Или даже, — с учетом некоторых пристрастий моей жены, — тремя, четырьмя мужчинами.
— Ты просишь невозможного, сын мой.
— Я знаю, и я в отчаянии.
— Это грех.
— Значит, я грешник.
— Ты грешен, и все мы грешны, но всегда есть надежда.
— Почему христиане не позволяют двоеженства?
— Сын мой, с учетом некоторых твоих пристрастий, в которых ты каешься, не сомневаюсь, что ты не остановишься на двух…
— Touché, отец.
Он снова помолчал. Спросил тихо, печально: