– Значит, мы собираемся тайно, контрабандой, вывезти его картины из Швейцарии?
– Я полагал, что вы меня лучше знаете, Дуглас, – с упреком сказал Фабиан.
– Тогда объясните, что мы делаем. Покупаем или продаем?
– Ни то, ни другое. Мы просто посредники. Честные посредники. В Южной Америке есть один очень богатый человек, мой знакомый…
– Опять знакомый.
– Мне известно, – невозмутимо продолжал Фабиан, – что он собирает картины эпохи Ренессанса и хорошо платит за них. В страны Южной Америки перекочевало много ценных произведений искусства. Вероятно, тысячи картин великих европейских мастеров спокойно переплыли океан и хранятся там в особняках, где еще сто лет никто и не услышит о них.
– Вы утверждаете, что мы ничего не будем вывозить из Швейцарии. Но когда в последний раз я смотрел на карту, Швейцарии не было в Южной Америке.
– Не острите, Дуглас. У вас плохо получается. Тот южноамериканец, о котором я упомянул, в настоящее время находится в Сан-Морице. Он в большой дружбе с послом своей страны, и дипломатическая почта к его услугам. К слову сказать, он намекнул мне, что готов за картину большого художника заплатить до ста тысяч долларов. Нам, следовательно, надо выжать из нашего немца подходящий процент за посредничество.
– Что вы считаете подходящим? – Двадцать пять процентов, – тут же определил Фабиан. – Итак, двадцать пять тысяч долларов за пятичасовую, совершенно законную поездку по живописной, прекрасной Швейцарии. Отсюда в Сан-Мориц. Теперь вы понимаете, почему мне хотелось заехать сюда?
– Да, понимаю, – кивнул я.
– Не глядите так угрюмо. Между прочим, чтоб не забыть, картина, которую нам покажут, кисти Тинторетто. Как профессор истории искусств вы, конечно, узнаете ее. Запомнили имя художника?
– Тинторетто, – повторил я.
– Превосходно, – ласково улыбнулся мне Фабиан и налил нам обоим вина.
Уже стемнело, когда мы подъехали к вилле герра Штюбеля, приземистому двухэтажному каменному строению, стоящему высоко над озером, с прилегающей к нему узкой дорогой. В окнах за закрытыми ставнями не было света. Жилище не походило на дворец человека, владевшего собранием картин старых мастеров.
– Вы уверены, что именно здесь? – спросил я Фабиана.
– Да, здесь, – кивнул он, выключая мотор. – Хозяин мне подробно объяснил.
Мы вылезли из машины и направились по тропинке через небольшой заросший сад к входной двери. Фабиан дернул колокольчик, но внутри дома не последовало никакого движения. Мне показалось, что за нами откуда-то наблюдают. Фабиан вторично дернул колокольчик, и скрипучая дверь наконец отворилась.
– Buona sera 12, – сказала стоявшая в дверях низенькая старушка в кружевном чепчике и передничке.
– Buona sera, signora, – ответил Фабиан, входя в дом. Прихрамывая, старушка провела нас через тускло освещенный зал. Никаких картин на стенах не было.
Она открыла тяжелую дубовую дверь, и мы вошли в столовую, которую освещала большая хрустальная люстра над столом. Ожидая нас, тут стоял грузный плешивый мужчина с отвислым животом и шкиперской бородкой. Он был в измятой плисовой куртке и коротких штанах, красные шерстяные чулки до колен плотно обтягивали его толстые икры. Позади него на стене висела большая темная картина без рамы, пришпиленная кнопками. На ней была изображена мадонна с младенцем.
Чуть наклонившись, мужчина поздоровался с нами по-немецки.
– К сожалению, герр Штюбель, – сказал Фабиан, – профессор Граймс не знает немецкого языка.
– В таком случай будем, конешно, говорить по-английски, – с довольно заметным акцентом проговорил Штюбель. – Очень рад, что ви приехаль. Не хотите ли немного освежиться?
– Вы весьма любезны, герр Штюбель, – отвечал Фабиан, – но у нас нет времени. Профессору Граймсу нужно в семь часов позвонить в Италию, а потом в Америку.
Штюбель прищурился и потер ладони, словно они у него вспотели. У меня сложилось впечатление, что ему явно не хотелось, чтобы куда-нибудь звонили.
– Могу я взглянуть? – сказал я, шагнув к картине на стене.
– Да, пожалуйста, – с готовностью согласился Штюбель, отойдя в сторону.
– У вас, конечно, есть документы на эту картину? – спросил я.
Штюбель на этот раз еще сильнее потер ладони:
– Конешно есть. Но не с собой. Они… они в моем доме… во Флоренции.
– Понятно, – холодно сказал я.
– Доставить их дело нескольких дней, – продолжал Штюбель. – Я поняль, мистер Фабиани что у вас мало время. – Он повернулся к Фабиану. – Вы говориль мне, что гаспадин уезжает в конце недели.
– Возможно, и говорил, но, честно говоря, не помню, – отозвался Фабиан.
– В любом случай – вот эта картина. Она сама говорит за себя, профессор.
Я подошел к картине и уставился на нее, слыша за спиной тяжелое дыхание Штюбеля. Намерение моего компаньона заставить немца поволноваться, очевидно, успешно осуществлялось.
После недолгого молчаливого изучения картины я покачал головой и обернулся.
– Я, конечно, могу и ошибиться, – рассудительным тоном начал я, – однако и после весьма поверхностного осмотра сказал бы, что это не Тинторетто. Может быть, картина его школы, но и в этом я тоже сомневаюсь.
– Профессор Граймс, – огорченно обратился ко мне Фабиан, – очевидно, нельзя после беглого осмотра при искусственном освещении с уверенностью утверждать…
Дыхание немца стало коротким и более затрудненным, он даже облокотился, ища опоры, на обеденный стол.
– Мистер Фабиан, – сухо проговорил я, – вы просили меня высказать мое мнение. Что я и сделал.
– Но вы обязаны… – Фабиан остановился и подкрутил усы, ища подходящие слова. – Простая вежливость… обязывает проверить и поразмыслить. Мы еще раз приедем завтра. Осмотрим при дневном свете. Незачем решать так поспешно. Сплеча. Тем более герр Штюбель говорит, что у него есть документы.
– Документы?! – простонал Штюбель. – Да ведь сам Беренсон удостоверил подлинность этой картины. Беренсон…
Я не имел ни малейшего представления о том, кто такой Беренсон, но решил рискнуть.
– Как известно, Беренсона нет в живых, – бросил я свой рискованный вызов.
– Но когда он был шив, – перебил Штюбель. Риск оказался оправданным. Мой авторитет знатока искусств заметно повысился.
– Вы, разумеется, можете узнать и другие мнения. Если хотите, могу предложить список некоторых моих коллег.
– Не нушны мне ваши шортовы коллеги, – закричал Штюбель, от волнения заговорив с еще большим акцентом. Он угрожающе наклонился вперед, так что я даже подумал, что он сейчас ударит меня своим кувалдоподобным кулаком. – Што мое, то мое. И на кой шорт, чтоб я слутцаль о Тинторетто невещественный американцы.
– Мне здесь больше нечего делать, – поджав губы, с достоинством сказал я. – Вы идете со мной, мистер Фабиан?
– Да, иду, – кивнул он, пробормотав какое-то проклятие. – Позвоню вам попозже, герр Штюбель. Договоримся о завтрашнем дне, когда сможем обсудить более спокойно.
– Приходите один, – буркнул немец, открыв дверь столовой и выпустив нас в полутемный зал.
Старушка в кружевном чепчике стояла под дверью, как видно, подслушивая, о чем мы говорили. Она молча проводила нас из дому. Даже если она ничего и не поняла из нашей беседы с хозяином, то сама атмосфера разговора и поспешность, с какой мы прощались, должны были произвести на нее впечатление.
Фабиан шумно, в сердцах, захлопнул за мной дверцу машины и мягко закрыл свою, когда сел с другой стороны. Не говоря ни слова, он включил мотор и рванул с места на возрастающей скорости. В полном молчании мы проехали до поворота дороги к озеру. Там он остановил машину и повернулся ко мне.
– Так что вы скажете? – сказал он, стараясь быть сдержанным.
– О чем именно? – с невинным видом спросил я.
– Какого черта вы затеяли разговор о подделке?
– Этот немецкий боров произвел на меня отвратительное впечатление.
– Ха, впечатление! По милости вашего впечатления мы рискуем потерять двадцать пять тысяч.
– Ваш герр Штюбель просто жулик.
– А мы кто? Праведники?