Мисс Мэйси пообещала, что самую большую нашивку она собственноручно разошьёт для неё золотыми пайетками, и последняя девочка-скаут была счастлива. Эти скауты на что угодно готовы ради значков. А большинство девчонок на что угодно готовы ради блестящих пайеток. Солдаты отправились в город, чтобы напиться до поросячьего визга, и никому и дела не было до «Арго» или чего-либо ещё в следующие двадцать четыре часа.
На следующий день пришёл командующий[25], чтобы сообщить Сине и Старому Тому, что рано или поздно на поиски затонувшего самолёта будут направлены водолазы, а военные останутся на нашей земле ещё на некоторое время, потому что, хотя Гитлеру наваляли люлей, Япония продолжает доставлять неприятности.
– Но это только вопрос времени, только вопрос времени, – заверил командующий. – И я ещё раз благодарю вас за вашу выдержку и вклад в общее дело.
– Пустяки! – отозвалась Сина.
– De nada[26], – сказал Старый Том.
С точки зрения военных этим дело и кончилось. Часового с поста у нашей двери сняли, поскольку было решено, что японские лазутчики, если они и были, давно ушли, и от попыток их найти отказались. Или не отказались, но не стали нам сообщать об этом. В то время было много секретов. И не все из них военные.
Летун Боб был уволен из военно-воздушных сил с лишением прав и привилегий и соответственно потерял место техника, потому что всем было ясно, что он сам назначил себе выходной и ушёл с базы в то время, когда должен был обслуживать технику. Имени Глэдис никто не упоминал, щадя чувства Ревуньи Элис, а также потому что все несколько устали от Мэдденов. Ревунья Элис вернулась к своей привычке плакать при любой возможности, и перспектива того, что она с семейством опять окажется на базе, была столь ужасна, что военное руководство было радо избавиться от них обоих. Летун Боб не расстроился: касательно самолётов он был однолюб, и поскольку его любимец пропал, он решил, что ему ничто не мешает устроиться на обычную работу. А также потому, что понимал, что ближайшее время, а точнее остаток жизни, ему придётся извиняться перед Ревуньей Элис и умиротворять её.
Винифред, Вилфред и Зебедия, мнение которого никого не интересовало, но который всё же его имел, естественно, надеялись остаться в Соуке, в доме, доставшемся им в наследство, однако Ревунья Элис заявила, что хватит с неё Британской Колумбии и печальных воспоминаний. Не может она жить в месте, которое было источником стольких треволнений. О Глэдис она не заговаривала, но все мы понимали, что это было одним из факторов. Когда они с Летуном Бобом приехали за детьми, Ревунья Элис объявила, что семейство переезжает в Саскачеван.
– Саскачеван! – воскликнул Вилфред.
– А что там хорошего? – спросила Винифред.
– Ничего, – ответил Летун Боб. – Мне нравится думать, что это просто одно большое лётное поле.
– И думать не смей! – вскричала Ревунья Элис. – Там не будет ровно ничего. Ничего хорошего и ничего плохого, и ничто не нарушит моего спокойствия. Больше никаких самолётов.
Больше никаких желаний, подумала я. Все желания истрачены. Ни сотен платьев, ни мотоциклов, ни лошадей, ни того, что мог пожелать Зебедия. Ни счастья от всего этого. От вещей, которые, как они думали, принесут им счастье. А может, и вовсе никакого счастья. Ревунья Элис будет вечно плакать, а Летун Боб будет вечно стремиться к невозможному. Но у них была семья. И если их ждут невзгоды, они разделят их. Это то, что они выбрали в решающий момент. А то, что мы выбираем, становится нашей судьбой.
Затем мы стали прощаться, и Ревунья Элис ударилась в слёзы и не переставала рыдать на пути к машине. За рулем которой была она. Летуну Бобу не разрешалось водить машину до тех пор, пока не станет ясно, что с головой у него точно всё в порядке, и на полное восстановление должен был уйти год. Ревунью Элис это устраивало. Она сказала, что ей не по себе, если за рулём кто-то не вполне эмоционально уравновешенный.