Следующие недели пролетели быстрее, чем того хотел Аксель. Во время последующих семнадцати боевых вылетов он крепко сдружился с новым экипажем, хотя, как и раньше, свои мысли высказывал сдержанно. Теперь уже Густав, Клаус и Вернер знали всю его биографию, и никто из них даже не пытался препятствовать ему в чем-либо. Экипаж стал настоящим боевым коллективом, хотя может и не в том смысле, как того требовало их начальство.
Вернер договорился со своим другом Карлом Крумбайном, штабным радистом, который пообещал просматривать почту еще тщательнее, чем делал это до сих пор, по возможности, задерживая неблагоприятную для Акселя корреспонденцию и своевременно предупреждая его об этом. Крумбайна не пришлось долго уговаривать. Вернер и Карл познакомились еще в школе радистов, где вдвоем ухаживали за одной темпераментной связисткой, а когда та предпочла им молодого лейтенанта, вместе утопили свое горе в шнапсе. После этого они ни когда больше не ссорились из-за девушек. У них было много общего, хотя характеры у них были совершенно разные: Вернер всегда живой и подвижный, Карл наоборот — отличался прямо-таки олимпийским спокойствием, в чем проигрывал, пожалуй, только своему непосредственному начальнику фельдфебелю Килау.
Ежедневно они часами просиживали вместе, при этом Вернер никогда не забывал справиться о бумагах Акселя.
Однажды Вернер пришел с командного пункта разгневанный. Карл сказал ему по секрету, что на одну из следующих ночей запланирован налет на небольшой советский городок за линией фронта. В налете примет участие вся их эскадрилья, и это при том, что в городке расположены преимущественно госпитали с ранеными, но утверждали, будто там, согласно каким-то данным, должны были быть еще и танки, собранные противником для наступления.
Вернер был в ярости, рассказывая товарищам об этой подлой затее. Они летели на боевое задание. Самолет уже достиг необходимой высоты, и Клаус включил автопилот. Обычно это были самые скучные часы полета, поэтому радист по каким-то неписаным правилам должен был ловить в эфире музыкальную волну. Вообще Вернер был мастером в этом деле, но сегодня ему было не до музыки — он все еще возмущался:
— Представляете! — восклицал он. — Ночью, когда эти несчастные уснут, радуясь, что и на этот раз выбрались живыми из ада, герр Обст, наш уважаемый командир эскадры[1] полковник Обст фон Шенег, протянет к ним свою грязную руку. Несмотря на темноту, он еще и истребителей для прикрытия вызвал! Можно подумать в этой операции есть какая-то опасность для нас! Это же чистейшая бойня!!
Клаус, Густав и Аксель растеряно слушали его. Они не сомневались в правдивости слов Вернера, которые казались им чудовищными. Слишком хорошо знали они своего командира эскадры: тот беспрекословно выполнит любой приказ, поступивший сверху, если в нем не будет чего-либо опасного лично для него. Чтобы выслужиться, однажды на одном из совещаний он даже поднял вопрос об использовании их обычных бомбардировщиков в качестве пикирующих. Весь летный состав пришел тогда к единому мнению, что у их командира зачесалась шея. Иначе говоря, полковник Обст фон Шенег за счет своих экипажей решил повесить себе на нее еще и мечи к рыцарскому кресту[2].
Во время этого разговора Аксель вновь сидел в кабине позади Клауса и Густава. Ему очень хотелось высказать свою точку зрения, но он был сильно удивлен такой откровенностью товарищей и посчитал, что разумнее будет подождать, чем закончится этот разговор. Большинство экипажей механически выполняли любые приказы, разделяя при этом лишь опасные задания и полеты-прогулки. Им было все равно, куда сбрасывать бомбы, главное – чтобы был приказ. Долгие годы войны давно уже притупили их чувства. Тем более порадовало Акселя, что его товарищи не поддались общему безразличию и сохранили за собой право остаться мыслящими людьми.
Слова Вернера заставили глубоко задуматься Клауса и Густава, и когда Вернер вдруг включил свои обычные веселые мелодии, они впервые восприняли их как нечто неуместное. Аксель тоже был разочарован. Неужели этот разговор так и закончится ничем? А у него уже сложилось другое мнение об этих людях…
Они снова пересекали линию фронта на большой высоте, не замеченные ни своими, ни противником. Да и кто там, внизу, в этом хаосе из выстрелов, взрывов, отчаянных атак и криков раненых будет через бинокль всматриваться в небо, чтобы разглядеть, как в разрывах облаков черной тенью величиной с комара летит над землей их голубая машина? Через несколько секунд они совсем исчезнут из поля зрения. Никем не обнаруженная, их «Берта-Мария», названная так за свои опознавательные буквы «В-М», продолжит свое движение на восток.