— Вуаля, — сказал Кристоф и повернулся, наконец, к нему. — Мы долго спорили, и я остановился все-таки на «Sancerre». Если не возражаешь, с него и начнем. Что касается заказа, то на Урсулу рассчитывать не будем.
Хойкен согласно кивнул и улыбнулся патрону. Тот моментально ответил ему точно такой же улыбкой.
— Петер Файль… — начал Кристоф, — ты говорил о Петере Файле. Позволь и мне добавить к этому кое-что. Я никогда не одобрял того, что отец выбрал Файля для составления своей биографии. Петер Файль может собирать факты и выполнять черновую работу. Я бы предложил ему написать краткий биографический очерк, страниц сто пятьдесят — двести, ни в коем случае не больше. Но большую биографию, такую, какую отец заслуживает, я бы поручил написать признанному или, лучше сказать, известному литератору, который постигнет жизнь отца во всех ее измерениях.
— Во всех измерениях? В каких измерениях?
— И ты еще спрашиваешь? Большая жизнь — это тебе не какая-нибудь заурядная жизнь. Ее нужно изучать как философию. Отец составлял тезисы, а затем искусно их развивал.
— Ах, в самом деле? Ты считаешь, что отец умело строил свою жизнь?
— Да, абсолютно в этом уверен. В своей издательской деятельности отец всегда действовал как завоеватель. Речь идет не об авторах, а скорее о континентах или, будем говорить, о территориях.
— Какие территории ты имеешь в виду, скажи пожалуйста?
— После войны он ринулся в Соединенные Штаты. Тогда американские писатели и большая история значили для отца все. В начале 60-х появилось новое поколение молодых немецких авторов, конечно, уже не того уровня, зато их читали даже в самой отдаленной провинции, и прежде всего в школах. Конечно, с рассуждениями о том, что литература умерла, распространившимися в конце 60-х, отец ничего поделать не мог. Еще в 70-х и начале 80-х он боролся с разрушительными последствиями этого антиэстетического слабоумия. Это были годы, которые я бы назвал годами поиска. Годы, которые прошли в упорном завоевании утраченных территорий. И все-таки он не сдавался и все время богател.
Хойкен слушал, как его брат упрямо выдвигает свои теории. Эти теории рождались у Кристофа экспромтом, и он с таким воодушевлением погружался в красоту их риторического построения, как будто сам находил их неотразимыми. Поначалу он брал три-четыре понятия и носился с ними, пока не затирал до дыр. Со временем он стал предварительно обдумывать свой поток красноречия, чтобы потом выдавать его за импровизацию зрелых и умных доводов. Но еще вероятнее, такие идеи были своего рода обработкой прочитанного. Иногда, как в этом случае, он добавлял что-нибудь для усиления эффекта. На сей раз это был «привет из кухни», который должны были принести вслед за вином. Хойкен не знал точно, что это будет. Наверное, что-нибудь маленькое, политое бульоном и блестящее.
Теории Кристофа, непонятный «привет из кухни» и в придачу «Sancerre», вкусовые оттенки которого ему предстояло сейчас оценить, — все это для Хойкена было уже слишком. Он бы с большим удовольствием заказал сейчас кёльнского, рассказал о своем сыне и его преклонении перед Лукасом Подольски[20], но, увы, до этого дело не дойдет. Откуда-то из глубины зала послышалось «Je suis comme je suis». Хойкен узнал эту мелодию с первых аккордов. Он слушал и пробовал вино, он кивал и соглашался, а музыка тем временем заполнила все помещение так, что он замер, словно оглушенный. Отцу иногда хотелось послушать этот шансон в дороге, Secondo на этот случай всегда возил с собой старую кассету. Ему нравилась выразительность и гордый характер песни и, конечно, голос Джульетты Греко[21]. Сухой тон неприступной женщины, которая просто идет одна по парижским улицам. Когда старик слушал песни, он всегда подпевал. Это была единственная мелодия, которая у него действительно получалась. В сущности, он был немузыкальным или просто противился музыке, как утверждала мама.
— Наш «привет из кухни», — тихо сказал владелец ресторана и посмотрел на маленькую тарелку с такой любовью, как будто это был беспомощный младенец в люльке. — Сегодня это каннелони, наполненный кремом авокадо и ароматизированный сиропом-эссенцией плода пассифлоры.
Оба брата подняли головы и поблагодарили почти одновременно. Однако общность этих движений вызвала в Хойкене такое беспокойство, что он поспешил напомнить Кристофу о его размышлениях.
— Итак, отец богател, — заметил Георг. — Что ты имел в виду, когда сказал, что он богател?
— Да, именно, — произнес Кристоф. — Я говорил о жизни отца во всех ее измерениях, о его стратегии разведчика новых территорий, о его гениальной способности думать не сегментарно, а комплексно.