Хойкен оставил гардины открытыми. В доме отца они висели только как украшение, и портьеры в столовой были просто декорацией. Георг пошел в ванную комнату, принял душ и лег спать. Когда он закрыл глаза, собор все еще стоял у него перед глазами, этот одинокий черный остров с освещенной шкатулкой из серебра и золота. И джаз, в его ушах еще звучал джаз из «Sir Ustinov’s Bar», как будто кто-то забыл выключить маленький вентилятор. Хойкен нащупал выключатель лампы на ночном столике и погасил свет… Однако после короткого и яркого сна, в котором он шагал по ночным улицам, Георг снова проснулся. Было около трех часов ночи. Хойкен надел халат и прошелся по комнате. Он устал, но не мог спать, что-то очень беспокоило его. Эти разговоры в «Le Moineau», все эти проекты и планы будущего, которые только напрягают его. Кристоф наверняка плохо представляет себе, что наметила Урсула. Кажется, она и в самом деле хочет объективно оценить оба плана, но, возможно, у сестры уже давно есть фаворит. Кристоф гораздо больше напоминает ей отца, но наверное, он ей тоже импонирует, потому что лучше решает финансовые проблемы. Вероятно, Урсула не может себе представить, как он живет и что думает. Сестра видит в нем отличного шефа, который еще не допустил ни одной грубой ошибки. Никто не может знать, какое решение она примет в конце концов. Урсула может взять себя в руки и все свои эмоции подчинить разуму, это пойдет ему на пользу. Но может случиться по-другому, и она пойдет на поводу у своего настроения, тогда преимущество будет на стороне Кристофа.
Хойкен попробовал почитать. Здесь это у него не получалось, как не получалось слушать джаз. Постепенно он все в номере обставит по-новому. Единственное, что Хойкен мог читать сейчас, — это письма, написанные несколькими авторами и адресованные матери, часть биографии отца, которую составил Петер Файль. Сегодня днем он пролистал некоторые из них и не мог понять, что этим, судя по тексту, отчаявшимся мужчинам нужно было от мамы. Сюда, естественно, не прилагались ее ответы, из-за чего было трудно воссоздать переписку, но через время Хойкен догадался, о чем шла речь. Речь шла о дружбе. Все эти слабые и вконец упавшие духом мужчины искали прежде всего маминой симпатии и дружбы, им нужен был человек, который бы слушал их днем и ночью. Большинство из них писали по два-три письма в неделю, не меньше. Почти всегда они начинались словами сердечной благодарности. Благодарности за ее поддержку, за книгу, за оказанное внимание, один даже благодарил за «восхитительные груши из райского сада в Мариенбурге», как будто она была феей, которая одаривала поэтов целебными яблоками. Многие письма были написаны старомодным стилем. Это был очень старый, эпистолярный стиль. В нем было что-то недосказанное, как будто все эти мужчины ходили в одну школу с Рильке[24] и старались хоть немного быть на него похожими. Хойкен представлял их беспокойными, идеализирующими самих себя созданиями, полными меланхолии, которые беспрестанно пишут, склоняясь с легкой улыбкой над листами бумаги, чтобы потом из гор написанного извлечь крошечную жемчужину. Мама опекала их, как доктор опекает своих пациентов. Для них она была единственной опорой и единственным голосом, к которому они еще прислушивались. Мужчины, неуверенные в своих чувствах и взвешивающие каждое слово, чтобы об этой неуверенности рассказать, — может ли быть что-нибудь хуже? Терпение, которое мама пускала в ход, чтобы ответить на все эти послания, было достойно восхищения, хотя она не выносила сентиментальности. Мама держала своих последователей школы Рильке вместе, хотя, скорее всего, ни один из этих жаждущих поговорить мужчин ничего не знал о существовании других. Она подбадривала и направляла всю команду старых авторов издательства. Если отец был с ними слишком резок, они бросались к маме, чтобы выплакаться. Отец наверняка потерял бы многих своих писателей, если бы она не направляла их своими усилиями назад. Таким образом, можно сказать, что мама незримо, тайно, издалека участвовала в руководстве концерном. И об этом отец ничего не знал. Неужели он действительно не догадывался? Наверное, этому великому патриарху было неведомо, насколько он и его словоохотливые работники зависели от его супруги.
Хойкен сидел в удобном кресле у торшера и читал письмо за письмом. Его усталость уносилась прочь, первый луч солнца заиграл на башнях собора напротив и скатился к Рейну, словно белая волна с далекого холма. Хойкен встал и улегся в постель. Около пяти часов утра он уснул.