В последний раз, когда я увидел Уве Хаугланда, он напоминал Монтгомери Клифта[15] после автомобильной катастрофы. Он по-прежнему производил такое впечатление, только лицо стало еще более худым, появилась чуть заметная проседь в черных волосах.
Сидел он согнувшись, уставившись на последнюю напечатанную фразу и рассеянно листая какой-то толстый каталог, похожий на налоговый справочник.
Я постучал по дверному косяку, хотя дверь была открыта, встретился с его взглядом сквозь стекла очков. Лицо его заросло черной щетиной, на нем были темные териленовые брюки и рубашка в серо-белую клетку с расстегнутым воротом. На вешалке, за его спиной, висело синее пальто. Окно закутка выходило на задний двор. В окне здания напротив стоял тучный мужчина. Он смотрел невидящим взглядом и говорил в диктофон. Казалось, что он разговаривал с нами по испорченному телефону.
Уве Хаугланд неуклюже поднялся и произнес:
— Привет.
Я вошел, и комната сразу же уменьшилась. Стул, на который я сел, был свободен, но рядом с ним лежала кипа старых газет, которую он, вероятно, убрал оттуда перед моим приходом. На маленьком столике в углу стояла пластмассовая коробка грязно-серого цвета, вероятно, его картотека. Я увидел красные и зеленые каталожные карточки с едва различимыми, стершимися названиями рубрик, старые газетные вырезки с неровными краями, компьютерные тексты, фотокопии и тому подобное.
На книжной полке в ряд стояли толстые книги, каталоги предприятий, реестры судов, налоговые справочники и прочее, все то, что может помочь в работе тому, кто в газете является главным специалистом по экономическим проблемам. Два года назад я предоставил ему сведения, которые могли бы стать для него ходом конем — они давали ему возможность разразиться сенсационным материалом, но главный редактор слишком долго раздумывал, печатать его или Нет, пока эти сведения не опубликовали две другие городские газеты и половина прессы Осло. Эта история научила его кое-чему. Наверное, из-за этого у него появилась седина.
Его жену я тоже знаю. Видел ее как-то в городе. У нее такие мечтательные фиалкового цвета глаза, в глубину которых невозможно проникнуть до конца, и я никогда не уверен, что она меня замечает, вероятно, просто пытается вспомнить, откуда ей знакомо мое лицо.
В лице самого Хаугланда сквозило какое-то уныние или горечь. О жене, наверное, не стоит спрашивать. Лучше этой темы не касаться.
Я огляделся и сказал:
— У тебя здесь уютно. Еще бы пару квадратных метров, и я бы почувствовал себя здесь совсем как в своей конторе.
Он криво усмехнулся.
— У тебя есть вид из окна, Веум.
— Хм. Это единственное, что у меня есть.
Я выглянул из его окна. Человека с диктофоном уже не было.
— Что и говорить, вид из моего окна, пожалуй, больше развлекает.
Он, не глядя, кивнул головой.
— Да я уже давно и не смотрю в свое окно.
— Ну что ж, давай перейдем прямо к делу, — сказал я. — Оно, правда, относится ко времени, когда ты еще не работал здесь, но…
Он посмотрел на меня пытливо.
— Ну, так в чем же дело?
— Что ты знаешь о Хагбарте Хелле?
Он присвистнул.
— Хагбарт Хелле? Зачем он тебе? — он взглянул на часы.
— Я тебя задерживаю?
— Нет-нет. Я просто смотрю на число. Ты знаешь о 1 сентября?
— Знаю. Но не более того…
Он кивнул и посмотрел разочарованно.
— Значит, ты знаешь эту дату? Один раз в году он приезжает на родину отпраздновать день рождения своего брата, владельца трикотажной фабрики. В течение многих лет я пытался взять в этот день интервью у Хагбарта Хелле, но это невозможно. Он категорически отказывается и вообще пытается избежать какого бы то ни было общественного внимания. Например, тщательно избегает фоторепортеров.
Он повернулся на стуле и стал рыться в своей картотеке. Нашел сделанную, очевидно для газеты, фотографию и передал ее мне. Она была зернистая и расплывчатая, явно использовался длиннофокусный объектив. На заднем сиденье большого черного автомобиля сидел человек с худым лицом, крючковатым носом и белоснежными седыми волосами. Он сидел, слегка наклонившись вперед, то ли пытался разглядеть что-то вдали, то ли обращался к шоферу. Я вопросительно взглянул на Хаугланда.