Один из спутников Христа упал у его ног на колени, опрокинув стул, но зрителю этого почти не видно, перед ним – темный силуэт на темном переднем плане. Второй, сидящий у дальнего конца простого деревянного стола, отшатывается с трепетом и изумлением, руки у него приподняты, точно он только что выронил ломоть хлеба, челюсть отвисла, белки огромные, глаза почти вылезли из орбит. Он являет собой клоунскую, почти гротескную фигуру среди странных, причудливо искривленных теней, его лицо – маска священного ужаса – больше всего напоминает африканскую маску лица одной из авиньонских девиц Пикассо с ее выпученными глазами, черной косой полоской рта и носом, похожим на кривой шип, отбрасывающий чудовищную тень.
Всё вокруг выглядит слишком топорным и материальным по сравнению с призрачным, текучим, женственным, бережно очерченным силуэтом Христа, который расположился в позе гостеприимного хозяина, развлекающего гостей побасенками. Свет заливает изумленное лицо путника, грубые доски перегородки и бедно (за исключением неуместного здесь серебряного сосуда) накрытый стол: на смятой скатерти глиняная миска, кусок хлеба; неожиданным кажется блестящий нож, столь выразительно положенный на самый край стола, что ему невольно придаешь символическое значение; свет очерчивает профиль Христа и делает его фигуру плоской. При этом кажется, что свет исходит от него самого – из точки, расположенной на уровне его глаз. Парадоксально, но эффектная, как сам использованный в ее изображении прием, голова Христа так четко очерчена, словно выгравирована на меди, и такая темная, что различим только профиль. Видна раздвоенная борода, завиток на лбу, острый кончик носа, но вопрос в том, узнали бы вы это лицо при свете дня?[20] Вопрос, достойный прямолинейной кальвинистской проповеди. Театральная светотень будто грохочет: «Не слепы ли вы, имеющие глаза, чтобы видеть?» Слепы – как та служанка на заднем плане, согнувшаяся над тусклым янтарным сиянием догорающих в очаге углей. Потому что она так же не замечает присутствия Христа в своем трактире, как пастух у Питера Брейгеля Старшего не замечает падения Икара в морские волны.
23. Товит обвиняет Анну в краже козленка. 1626
Дерево, масло
Национальный музей, Амстердам
Слепота как физический недостаток (в противоположность неведению) является темой ряда живописных работ, рисунков и гравюр Рембрандта, вдохновленных апокрифической Книгой Товита (по сути, их темой опять является утрата и возвращение дара духовного постижения). В истории Товита и его сына Товии больше от волшебной атмосферы «Тысячи и одной ночи», чем от библейской. Товит, старый еврей из Ниневии, праведный человек и благотворитель, страдает от незаслуженно тяжелой судьбы, подобно Иову. Однажды, когда жаркой ночью он спал во дворе своего дома, экскременты воробьев попали ему в глаза, и он утратил зрение. Сам он не мог путешествовать, поэтому отправил своего сына Товию в Мидию, чтобы тот получил серебро, которое Товит когда-то оставил у своего компаньона. В сопровождении загадочного незнакомца Товия идет на запад по берегу реки, но на него нападает, выскочив из воды, огромная рыба, которую ему удается победить и убить. Спутник велит ему сохранить сердце, печень и желчь этой рыбы, потому что они обладают целебными свойствами. Далее Товия использует их, чтобы изгнать демона, прежде владевшего его нареченной Саррой, и возвращается домой с молодой женой и деньгами, чтобы вернуть отцу зрение. После этого чуда незнакомец, сопровождавший Товию, говорит присутствующим, что он – архангел Рафаил, а затем расправляет крылья и возносится в небо, окруженный сиянием.
Рембрандт обращался к этому романтическому, сюрреалистическому сюжету еще в начале своей карьеры в картине на дереве «Товит обвиняет Анну в краже козленка» (1626) (илл. 23). Ее можно воспринимать как жанровую сцену: чета пожилых крестьян, одетых в лохмотья, готовится принести в жертву животное – единственное, судя по их лицам, оставшееся от стада (тут уместно вспомнить братьев Ленен, писавших примерно в это же время голодающих крестьян Пикардии). Однако этому мешает неуместное пламя на деревянном полу на переднем плане и прямо напротив него – собака со странными затененными глазами, словно застывшая в ожидании чего-то или кого-то (приближающегося ангела?), а главное – похожие на яйца-пашот, помутневшие от катаракты глаза Товита. Подлинной темой картины являются глаза и носы. В глазах Товита написано чистейшее страдание, это впечатление усиливает трепет его ноздрей, словно сам процесс дыхания мучителен для него. Узкий нос Анны выглядит как перевод на язык костей и плоти того негодования и смятения, которое читается в ее широко открытых глазах (Товит только что обвинил ее в краже козленка). Морда собаки похожа на выпученный третий глаз, обшаривающий пространство перед картиной. А морда и блестящие глаза жертвенного козленка красноречиво говорят о невинности, обреченной на заклание. Собака снова присутствует на картине, когда Рембрандт возвращается к сюжету этой «еврейской притчи» о Товите (так ее называли догматичные кальвинисты) почти через десять лет еще раз, когда ему уже под сорок и чуть за сорок[21]. Рембрандт подходит к этому сюжету с разных сторон и с разной степенью эмоциональности – от беспристрастности до сентиментальности, играет с различными истолкованиями его смысла. На гравюре 1651 года (илл. 24) совершенно сбитый с толку Товит, чей рот открыт в приветственном или отчаянном крике, а костистый нос и впалые щеки туго обтянуты кожей, бредет с протянутыми вперед руками, спотыкаясь об Аннину прялку и рычащую собаку, навстречу своей тени на стене рядом с открытой дверью, в которую, как он надеется, войдет вернувшийся Товия. Это – слепота мести, самый ужасный из всех образов слепоты, и тот факт, что головокружительный шквал штрихов, которыми он был создан, возник благодаря протравливанию металла кислотой, только усиливает его воздействие.
20
21