На двух из оставшихся после смерти Рембрандта картин изображен бородатый старик, сжимающий в объятиях сына. После того как их вынесли наружу с разрешения опекуна Титии, некто неизвестный, возможно бывший ученик Рембрандта, дорисовал на них новые фигуры, чтобы их легче было продать. Так что от нас потребуется некоторое усилие воображения, чтобы представить себе, какими эти картины вышли из-под кисти Рембрандта: два темных, больших, довольно сумрачных прямоугольных полотна, на которых свет из неясного источника падает на относительно небольшой участок, что создает атмосферу удивительной камерности и душевности. Седобородый старик и младенец находятся левее вертикальной оси симметрии картин, как будто холсты немного обрезали при заключении в рамы. Обе работы служат примером «широкого» или «грубого» стиля, в котором Рембрандт писал в последние годы жизни; поверхность меньшего, более позднего полотна (если считать, что именно его видел художник Алларт ван Эвердинген, навестивший мастера за две недели до смерти) выглядит странно зернистой. Можно подумать, что краску разбрызгивали по полотну, как сильный ветер разбрызгивает дождевые капли.
46. Возвращение блудного сына Около 1667
Холст, масло
Государственный Эрмитаж, Санкт Петербург
Темы обеих картин – традиционные, связанные с Евангелием от Луки, породившие бессчетные произведения голландского искусства. Рембрандт уже разрабатывал их, и по понятным причинам они имели для него особое значение. На большем по размеру полотне, хранящемся в Эрмитаже, изображена центральная сцена из притчи о блудном сыне (илл. 46). Тридцать лет назад Рембрандт уже сделал гравюру, на которой отец на ступенях своего дома обнимает сына, лохматого, истощенного и измученного. И себя он тоже как-то изобразил в образе модника и гуляки с куртизанкой на коленях (возможно, ее моделью послужила Саския); на той картине он поднимает удивительно высокий бокал, чтобы выпить за тщеславие молодости, чувственную любовь и безудержные траты. Но здесь мы видим блудного сына в лохмотьях и с головой, обритой так, словно он страдает от вшей. Расточивший все свое наследство, познавший голод и гонения, он покаянно стоит на коленях, вручая себя любовному прикосновению отца, который сострадательно подался вперед, чтобы заключить сына в объятия. Название «Возвращение блудного сына» несколько уводит в сторону от сути картины, которой является безусловная, всепрощающая любовь отца, одетого в великолепную алую накидку. Основа притчи – это принятие Богом тех, кто восставал против него, но вернулся в его лоно: «Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся»[39], – говорит отец, прижимая к себе сына.
Черты лиц отца и сына на удивление неразличимы, выписаны куда менее четко, чем морщинистые, с выступающими венами руки старика и потрескавшаяся, рано состарившаяся подошва левой ступни юноши. И хотя невозможно не обратить внимания на эскизно обозначенные, полузакрытые глаза и острый, как дротик, нос отца, легко упустить из виду черты запыленного, темного лица сына и не заметить его нос, женственный, аккуратный, изящный, с деликатно очерченными ноздрями, совершенно отличный от носов тех простолюдинов, каких Рембрандт обычно изображал (вспомните нищих из его ранних работ). Может показаться, что лицо сына преобразилось из-за прикосновения отца. (На гравюре 1636 года нос у сына широкий и плоский, напоминающий свиное рыло.)
47. Симеон во храме с младенцем Христом. Около 1661