Маркелов злорадно раздул ноздри.
– А вы, ваше превосходительство, знаете Конфуция и Тита Ливия?
Губернатор отвернулся.
– Il n’y a pas moyen de causer avec cet homme [103], – промолвил он, пожимая плечами. – Господин барон, пожалуйте сюда.
Адъютант подскочил к нему; а Паклин, улучив время, приблизился, ковыляя и спотыкаясь, к Сипягину.
– Что же это вы делаете, – прошептал он, – зачем же вы губите вашу племянницу? Ведь она с ним, с Неждановым!..
– Я никого не гублю, милостивый государь, – отвечал Сипягин громко, – я делаю то, что мне повелевает совесть и…
– И ваша супруга, моя сестра, у которой вы под башмаком, – ввернул столь же громко Маркелов. Сипягин, как говорится, даже не чукнул… Так это было ниже его!
– Послушайте, – продолжал шептать Паклин – все его тело трепетало от волнения и, быть может, от робости, а глаза сверкали злобой и в горле клокотали слезы – слезы сожаления о тех и досады на себя, – послушайте: я сказал вам, что она замужем – это неправда, я вам солгал! Но брак этот должен совершиться, и если вы этому помешаете, если туда явится полиция, на вашей совести будет лежать пятно, которое вы ничем не смоете, – и вы…
– Известие, сообщенное вами, – перебил еще громче Сипягин, – если оно только справедливо, в чем я имею право сомневаться, – это известие может только ускорить те меры, которые я почел бы нужным предпринять; а о чистоте моей совести я уж буду просить вас, милостивый государь, не заботиться.
– Вылощена она, брат, – ввернул опять Маркелов, – петербургский лак на нее наведен; никакая жидкость ее не берет! А ты, господин Паклин, шепчи, шепчи, сколько хочешь: не отшепчешься, шалишь!
Губернатор почел за нужное прекратить все эти пререкания.
– Я полагаю, – начал он, – что вы, господа, уже достаточно высказались, – а потому, любезный барон, уведите господина Маркелова. N’est ce pas, Boris [104], ты не нуждаешься более…
Сипягин развел руками.
– Я сказал все, что мог!
– И прекрасно!.. Любезный барон!..
Адъютант приблизился к Маркелову, щелкнул шпорами, сделал горизонтальное движение ручкою… «Пожалуйте, мол!» Маркелов повернулся и пошел вон. Паклин, правда мысленно, но с горьким сочувствием и жалостью, пожал ему руку.
– А на фабрику мы пошлем наших молодцов, – продолжал губернатор. – Только вот что, Борис: мне сдается – этот барин (он указал подбородком на Паклина) тебе что-то сообщал насчет твоей родственницы… Будто она там, на той фабрике… Так как же…
– Ее арестовать, во всяком случае, нельзя, – заметил глубокомысленно Сипягин, – может быть, она одумается и вернется. Если позволишь, я напишу ей записочку.
– Сделай одолжение. И вообще ты можешь быть уверен… Nous coffrerons le quidam… mais nous sommes galants avec les dames… et avec celle-là donc! [105]
– Но вы не принимаете никаких распоряжений насчет этого Соломина, – жалобно воскликнул Калломейцев, который все время приникал ухом и старался вслушаться в маленькое à parte [106] губернатора с Сипягиным. – Уверяю вас: это главный зачинщик! У меня на это нюх… такой нюх!
– Pas trop de zèle [107], любезнейший Семен Петрович, – заметил, осклабясь, губернатор. – Вспомните Талейрана! Коли что, тот от нас тоже не уйдет. Вы лучше подумайте о вашем… ккк… к! – И губернатор сделал знак удушения на своей шее… – Да кстати, – обратился он снова к Сипягину, – et ce gaillard-là (он опять указал подбородком на Паклина). – Qu’en ferons-nous? [108] На вид он не страшен.
– Отпусти его, – сказал тихо Сипягин и прибавил по-немецки: – Lass’den Lumpen laufen! [109]
Он почему-то подумал, что делает цитату из Гете, из «Геца фон Берлихингена».
– Вы можете идти, милостивый государь! – промолвил громко губернатор. – Мы более в вас не нуждаемся. До зобаченья!
Паклин отдал общий поклон и вышел на улицу, весь уничтоженный и разбитый. Боже! боже! Это презрение его доконало.
«Что же это такое? – думал он с невыразимым отчаянием, – и трус и доносчик? Да нет… нет; я честный человек, господа, – и я не совсем уже лишен всякого мужества!»
Но что за знакомая фигура торчит на крыльце губернаторского дома и смотрит на него унылым, исполненным упрека взором? Да это – старый слуга Маркелова. Он, видно, пришел за своим барином в город и не отходит прочь от его тюрьмы… Только зачем же он смотрит так на Паклина? Ведь не он же Маркелова выдал!
«И зачем я совался туда, куда мне – ни к коже, ни к роже? – думал он опять свою отчаянную думу. – Не мог сидеть смирно на своей лавочке! А теперь они говорят и, пожалуй, напишут: некто господин Паклин все рассказал, выдал их… своих друзей выдал врагам!» Вспомнился ему тут взгляд, брошенный на него Маркеловым, вспомнились эти последние слова: «Не отшепчешься, шалишь!» – а тут эти старческие, унылые, убитые глаза! И, как сказано в Писании, он «плакася горько» и побрел себе в «оазис», к Фомушке и Фимушке, к Снандулии…