– Какой же изволите ответ дать? – степенно вопросил бело-гороховый лакей.
Соломин постоял еще немного у окна и наконец, встряхнув волосами и проведя рукой по лбу, промолвил:
– Еду. Дайте мне время одеться.
Лакей благоприлично вышел, а Соломин велел позвать Павла, потолковал с ним, сбегал еще раз на фабрику и, надев черный сюртук с очень длинной талией, сшитый ему губернским портным, и несколько порыжелый цилиндр, немедленно придавший его лицу деревянное выражение, сел в фаэтончик – но вдруг вспомнил, что не взял с собой перчаток; кликнул «вездесущего» Павла – и тот принес ему пару только что вымытых замшевых белых перчаток, каждый палец которых, расширенный к концу, походил на бисквит. Соломин сунул перчатки в карман и сказал, что можно ехать. Тогда лакей с какой-то внезапной, совершенно не нужной отвагой вскочил на ко`зла, благовоспитанный кучер пискнул фальцетом – и лошади побежали.
Пока они постепенно приближали Соломина к имению Сипягина, этот государственный муж, сидя у себя в гостиной с полуразрезанной политической брошюркой на коленях, беседовал о нем с своей женой. Он поверял ей, что выписал его, собственно, затем, чтобы попытаться, нельзя ли сманить его с купеческой фабрики на свою собственную, так как она идет из рук вон плохо и нужны коренные преобразования! На мысли, что Соломин откажется приехать или даже назначит другой день, Сипягин и останавливаться не хотел, хоть сам же в своем письме к Соломину предлагал ему выбор дня.
– Да ведь фабрика у нас писчебумажная, не прядильная, – заметила Валентина Михайловна.
– Все равно, душа моя: и там машины, и здесь машины… а он – механик!
– Да ведь он, быть может, специалист!
– Душа моя, во‑первых – на Руси нет специалистов; а во‑вторых – я повторяю тебе: он механик!
Валентина Михайловна улыбнулась:
– Смотри, мой друг: тебе уже раз не посчастливилось с молодыми людьми; как бы тебе во второй раз не ошибиться!
– Это ты насчет Нежданова? Но, мне кажется, цели своей я все-таки достиг: репетитор для Коли он хороший. А потом – ты знаешь: non bis in idem! Извини, пожалуйста, мой педантизм… Это значит, что две вещи сряду не повторяются.
– Ты полагаешь? А я так думаю, что все на свете повторяется… особенно то, что в натуре вещей… и особенно между молодыми людьми.
– Que voulez-vous dire? [39] – спросил Сипягин, округленным жестом бросая брошюру на стол.
– Ouvrez les yeux – et vous verrez! [40] – ответила ему Сипягина; по-французски они, конечно, говорили друг другу «вы».
– Гм! – произнес Сипягин. – Это ты про студентика?
– Про господина студента.
– Гм! разве у него тут (он повертел рукою около лба)… что-нибудь завелось? А?
– Открой глаза!
– Марианна? А? (Второе: «А?» было произнесено более в нос, чем первое.)
– Открой глаза, говорят тебе!
Сипягин нахмурил брови.
– Ну, это мы все разберем впоследствии. А теперь я хотел только одно сказать… Этот Соломин, вероятно, будет несколько конфузиться… ну, понятное дело, не привык. Так надо будет этак с ним поласковее… чтобы не запугать. Я это не для тебя говорю; ты у меня – золото и кого захочешь – мигом очаровать можешь. J’en sais quelque chose, madame! [41]Я это говорю для других; вот хоть бы для этого…
Он указал на модную серую шляпу, стоявшую на этажерке: эта шляпа принадлежала г. Калломейцеву, который с утра находился в Аржаном.
– Il est très cassant [42], ты знаешь; очень уж он презирает народ, что я весьма… осуждаю! К тому же я с некоторых пор замечаю в нем какую-то раздражительность, придирчивость… Или его дела там (Сипягин качнул куда-то неопределенно головою… но жена поняла его) – не подвигаются? А?
– Открой глаза… опять скажу я тебе.
Сипягин приподнялся.
– А? (Это «А?» было уже совсем другого свойства и в другом тоне… гораздо ниже.) Вот как?! Как бы я уж их тогда слишком не открыл!
– Это твое дело; а насчет твоего нового молодого – если он только приедет сегодня – ты не беспокойся; будут приняты все меры предосторожности.
И что же? Оказалось, что никаких мер предосторожности вовсе не требовалось. Соломин нисколько не сконфузился и не испугался. Когда слуга доложил о нем, Сипягин тотчас встал, промолвил громко, так, чтоб в передней было слышно: «Проси! разумеется, проси!» – направился к двери гостиной и остановился вплоть перед нею. Лишь только Соломин переступил порог, Сипягин, на которого он едва не наткнулся, протянул ему обе руки и, любезно осклабясь и пошатывая головою, радушно приговаривая: «Вот как мило… с вашей стороны… как я вам благодарен», – подвел его к Валентине Михайловне.