Сипягина объявила Калломейцеву, что не станет помогать ему в его поисках.
Ободренный успехом своего обеденного «спича», Сипягин произнес парочку других, причем пустил в ход несколько государственных соображений о необходимых мероприятиях; пустил также несколько слов – des mots – не столько острых, сколько веских, приготовленных им собственно для Петербурга. Одно из этих слов он даже повторил, предпослав фразу: «Если позволительно так выразиться». А именно: об одном из тогдашних министров он сказал, что у него непостоянный и праздный ум, направленный к мечтательным целям. С другой стороны, Сипягин, не забывая, что он имеет дело с русским человеком из народа, не преминул щегольнуть некоторыми изречениями, долженствовавшими доказать, что и он сам – не только русский человек, но «русак» и близко знаком с самой сутью народной жизни! Так, например, на замечание Калломейцева, что дождь может помешать уборке сена, он немедленно отвечал, что «пусть будет сено черно – зато греча бела»; употребил также поговорки вроде: «Товар без хозяина сирота»; «Десять раз примерь, один раз отрежь»; «Когда хлеб – тогда и мера»; «Коли к Егорью на березе лист в полушку – на Казанской клади хлеб в кадушку». Правда, иногда с ним случалось, что он вдруг промахнется и скажет, например – «Знай кулак свой шесток!» или «Красна изба углами!». Но общество, в среде которого эти беды с ним случались, большею частью и не подозревало, что тут «notre bon [55] русак» дал промах; да и, благодаря князю Коврижкину, оно уже привыкло к подобным российским «патакэсам». И все эти поговорки и изречения Сипягин произносил каким-то особенным, здоровенным, даже сипловатым голосом – d’une voix rustique [56]. Подобные изречения, вовремя и у места пущенные им в Петербурге, заставляли высокопоставленных, влиятельных дам восклицать: «Comme il connait bien les moeurs notre peuple!» [57] А высокопоставленные, влиятельные сановники прибавляли: «Les moeurs et les besoins!» [58]
Валентина Михайловна очень старалась около Соломина, но видимый неуспех ее стараний ее обескураживал, и, проходя мимо Калломейцева, она невольно проговорила вполголоса: «Mon Dieu, que je me sens fatiguée!» [59]
На что тот отвечал с ироническим поклоном:
– Tu l’as voulu, Georges Dandin! [60]
Наконец, после той обычной вспышки любезности и привета, которые являются на всех лицах поскучавшего общества в самый момент расставания: после внезапных рукопожатий, улыбок и дружеских хмыканий в нос – усталые гости, усталые хозяева разошлись.
Соломин, которому отвели едва ли не лучшую комнату во втором этаже, с английскими туалетными принадлежностями и купальным шкафом, отправился к Нежданову.
Тот начал с того, что горячо поблагодарил его за согласие остаться.
– Я знаю… это для вас жертва…
– Э! полноте! – отвечал неторопливо Соломин. – Какая тут жертва! Да притом вам я не могу отказать.
– Почему же?
– Да потому, что я полюбил вас.
Нежданов обрадовался и удивился, а Соломин пожал ему руку. Потом он сел верхом на стул, закурил сигару и, опершись обоими локтями о спинку, промолвил:
– Ну, говорите, в чем дело?
Нежданов тоже сел верхом на стул против Соломина – но сигары не закурил.
– В чем дело, спрашиваете вы?.. А в том, что я хочу бежать отсюда.
– То есть вы хотите оставить этот дом? Ну что ж? с богом!
– Не оставить… а бежать.
– Разве вас удерживают? Вы, может быть… забрали денег вперед? Так вам стоит только слово сказать… Я с удовольствием…
– Вы меня не понимаете, любезный Соломин… Я сказал: бежать, а не оставить, потому что я отсюда удаляюсь – не один.
Соломин приподнял голову.
– С кем же это?
– А с той девушкой, которую вы видели здесь сегодня…
– С этой! У ней хорошее лицо. Что ж? Вы полюбили друг друга?.. Или только так – решаетесь вместе оставить дом, где вам обоим нехорошо?
– Мы любим друг друга.
– А! – Соломин помолчал. – Она родственница здешним господам?
– Да. Но она вполне разделяет наши убеждения – и готова идти на все.
Соломин улыбнулся:
– А вы, Нежданов, готовы?
Нежданов нахмурился слегка.
– К чему этот вопрос? Я вам докажу мою готовность на деле.
– Я не сомневаюсь в вас, Нежданов; я только потому спросил вас, что, кроме вас, я полагаю, никто не готов.
– А Маркелов?
– Да! вот разве Маркелов. Да тот, чай, родился готовым.
В это мгновенье кто-то тихо и быстро постучал в дверь и, не дожидаясь отзыва, отворил ее. То была Марианна. Она тотчас подошла к Соломину.