Сначала ему казалось, что он попал в Нижний Новгород случайно. Все началось с того, что братья и сестры, жившие дотоле в одной избе, надумали делиться. Земли теперь у всех было достаточно. Каждому захотелось иметь свое хозяйство. Деревянные ложки, посконные рубахи, армяки разделили без ссоры. А когда очередь дошла до скота и убогого сельскохозяйственного инвентаря, дело дошло до крепких слов и даже до драки.
На долю Александра, самого младшего брата, пришелся дом. И хотя дом был с прохудившейся крышей, а лошадь и корова достались другим, радовались они с женой неподдельно: наконец-то, мол, заживут самостоятельно, без отцовской указки! Но радость оказалась недолгой. Что это за хозяйство без лошади и телеги? Пришлось залезть в долги, ночи недосыпать, каждый кусок хлеба считать. Да и с лошадью мало что изменилось. Все чаще и чаще возникал вопрос: «Ну а как дальше?»
Много лет спустя Бусыгин прочитал знаменитые ленинские положения о необходимости перехода к крупному коллективному хозяйству в земледелии: «Мелким хозяйством из нужды не выйти»[3], и второе: «Если мы будем сидеть по-старому в мелких хозяйствах, хотя и вольными гражданами на вольной земле, нам все равно грозит неминуемая гибель»[4]. Прочитал и разволновался: «Так ведь это ж про меня, про нашу деревню».
В 1929 году Бусыгин ленинских слов еще не знал. Но, когда началась массовая коллективизация, одним из первых подал заявление и отвел лошадь на общий двор. В колхозе его выбрали бригадиром конюхов, и он с большой ответственностью взялся за порученную работу. Однако дела в артельном хозяйстве не ладились: сказывалось отсутствие опыта.
В это время стало известно, что в Нижнем Новгороде начинается большое строительство, нужны чернорабочие, возчики, землекопы, плотники. И на семейном совете было решено попытать счастье в городе.
Так осенью 1930 года двадцатитрехлетний Бусыгин впервые в своей жизни покидал деревню.
Из деревни он шел вместе со своим земляком. После дождей грязь стояла непролазная. Сняли они сапоги, перекинули через плечо и двинулись босиком. Много часов понадобилось им, чтобы добраться до районного центра. Отсюда, от города Ветлуги, до Нижнего Новгорода шел пароход. Подсчитали деньги — на билет не хватает. Пришлось и дальше идти пешком.
Позднее, в 1939 году, описывая эти события, Бусыгин привел такую деталь:
— Прошли еще верст десять. Темно стало. Идем мы так в темноте. Пробуем для бодрости песню затянуть — не получается. А тут чувствуем, что с дороги сбились. Мне Карягин и говорит: «Щупай ногами колею, куда-нибудь она нас выведет». Так и сделали. Добрались до колеи и побрели по ней. Видим — вдалеке огонек мерцает. Крепко мы ему обрадовались… Вот так, с приключениями еле-еле добрались до Урени — это теперь центр моего избирательного округа. Из Урени товарным поездом доехали до Горького».
В 1971 году, когда Бусыгину показали этот отрывок из его воспоминаний, он сказал: «Да, тогда колея крепко помогла, потому она так и запомнилась. И написал я про нее, как про колею обыкновенную. А теперь бы внес поправку, назвал бы эту колею необыкновенной, потому что вывела она меня в люди. И еще я думаю: сколько же тогда людей вот по такой колее пришло к настоящей жизни! Наверное, как и я, каждый думал, что помог случай. На самом же деле это нам помогла Советская власть, это она нам всем открыла дорогу».
Итак, осенью 1930 года Бусыгин оказался в Нижнем Новгороде. В это время здесь шло сооружение многих крупных предприятий тяжелой индустрии. Председатель ВСНХ СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б) В. В. Куйбышев, летом приезжавший в город, на краевой партконференции сказал: «Тот уголок края, который я видел в Нижнем Новгороде, производит впечатление сплошной стройки. Едва ли я ошибусь, если скажу, что ни один город в нашем Союзе не может сравниться сейчас с Нижним Новгородом по количеству строящихся объектов и по размаху строительства». Не мудрено, что в таком городе Бусыгина на каждом шагу ждали открытия. Едва он успел опомниться от товарного вагона и шума паровоза (первая его поездка по железной дороге!), как мимо пронесся тяжелый грузовик, а вскоре на дороге показался трактор. И то, и другое чудища вконец поразили крестьянского парня. Ничуть не меньше удивили его каменные четырехэтажные дома. Подавленный всем увиденным, оглушенный непривычным для себя грохотом, Бусыгин с трудом отыскал контору Автостроя. Его зачислили без всяких проволочек. Стройка набирала темпы. Уже работало около 10 тысяч человек, а нехватка рабочих рук была по-прежнему острой. Требовались землекопы, возчики, просто разнорабочие. В тот день понадобились плотники, и он сразу согласился.
От первого дня на строительстве автозавода у Бусыгина в памяти осталось лишь самое общее ощущение — шум, грохот, гам, множество людей, беспрерывно движущиеся тракторы, грузовики, экскаваторы. Зазеваешься на миг — и попадешь под какие-нибудь колеса. Лишь потом стало ясно, что все основные работы делаются вручную, с помощью лошадей, а машинной техники не так уж много. Но после тихой, глухой деревушки с сотней жителей Автострой являл картину совершенно иного, можно сказать, сказочного мира, где царствуют механизмы и тебя то и дело поджидают загадки и неожиданности.
Теперь неловко вспоминать, но поначалу работал неважно. Никак не мог сосредоточиться, без конца озирался по сторонам, перед глазами стояли семья, дом, поле. Помог десятник. Сам в прошлом из деревни, он не только понял переживания Бусыгина, но и распознал в нем работящего человека. Это он подвел Бусыгина к доске, где мелом были написаны фамилии всех плотников и цифры, обозначавшие процент выполнения дневной нормы. Десятник Фомин не раз объяснял, что такое социалистическое соревнование и зачем оно нужно. Получалось все довольно просто и ясно: чем лучше будешь работать, тем больше получишь зарплату, тем уважительнее к тебе будут относиться.
Побольше заработать — это и было то, за чем Бусыгин пришел в город. Да разве он один? По вечерам в общежитии, где в основном жили пришедшие из деревни, главной темой разговора среди сезонников были деньги. Многие так и говорили: «Вот подзаработаем на лошадь и корову — тогда домой». Жили они обособленно, на всем старались экономить, каждая копейка была на счету. Кормились всухомятку, даже в столовую не ходили. Едва узнав, что где-то платят чуть побольше, мигом уходили с Автостроя.
Но были в бараке и старые, потомственные плотники. Хотя семьи их жили в деревне, сами они давно перестали крестьянствовать. С одной стройки переходили на другую, многое повидали. Держались они дружно. По вечерам устраивали чаепития и обстоятельно рассказывали о себе, о жизни. Не раз вспоминали, как в старину приходилось наниматься к подрядчикам, терпеть их издевательства.
Бусыгин быстро заметил, что городская молодежь, особенно те, кто пришел из строительных школ, симпатизирует не сезонникам, а именно этим бывалым рабочим людям; одобрительно внимает их рассказам, переспрашивает, прислушивается к их советам.
Однажды после работы в общежитие пришли плотники с соседнего участка. У них что-то не ладилось, они просили помочь. Понятное дело, за день все устали одинаково, но многие поднялись и пошли. Когда Бусыгин присмотрелся к оставшимся, увидел, что все это сезонники, любители «длинного рубля». Некоторые ехидничали в адрес ушедших.
В другой раз он с интересом обратил внимание на огромную колонну молодых людей. Они задорно маршировали под звуки духового оркестра, потом дружно подхватили песню. Оказалось, это Нижегородский обком ВЛКСМ создал трехтысячную комсомольскую дивизию для работы на Автострое. Каждый день после выполнения обычной нормы юноши и девушки направлялись туда, где не хватало людей, где срочно нужно было помочь. Вечерами бойцы добровольной дивизии трудились бесплатно. Совсем усталые, они еще успевали проводить беседы о международном положении, о борьбе с кулачеством, о вреде религии. Часто выступали с концертами художественной самодеятельности. Их энергия и энтузиазм покоряли. Но кое-кому комсомольцы пришлись не по душе. «Нашлись артисты, заработок наш отбивать пришли».