Маттфельд наводит справки, кто куда ходил ранним утром. Ребятишки с любопытством поглядывают на его черный портфель: как знать, вдруг подозреваемый уже взят на карандаш? С Узедома приходит машина, в ней товарищ Вилле из районного комитета партии, он знакомится с положением дел и, озадаченный, уезжает. А дела таковы: в садоводстве заказано двадцать восемь венков. К тому же распространился слух, будто по всему острову зазвонят колокола, так что гуд дойдет до самого моря, в честь графини Мольвиц, бывшей владелицы имения, в четверг утром, в десять часов.
Этим вопросом пусть занимаются в центре. Браузе занимается перекрытием господского проезда — партийное поручение получает бухгалтер МТС. Он также велит засыпать могилу и выкопать другую, позади убогих деревянных крестов французов. Вечереет, и заказчики тайком разбирают венки. Кошачий концерт начинается позже, с появлением луны, и напоминает он не то детский плач, не то голоса духов. Графиня спит в своем вскрытом цинковом пенале, в пустой церкви, в одиночестве и вечном холоде, но из-за нее стынут и другие — каждый наедине сам с собой в эту ночь, пропахшую землей.
Один из них Браузе. Лежа на спине, с открытыми глазами, он думает о веревке, прислушивается, не шаги ли это под окнами, и удивляется, почему в доме нет ставней. Но и тот, другой, что целый день прикидывался, никем не узнанный, тоже лежит, сжавшись в комок, и не засыпает и дрожит, представляя, как сейчас к двери его подходят, прямиком, им, видать, все известно.
Церковный староста Фецер спрашивает жену в постели:
— Ну как, пойдем или нет?
— На что же тогда венок? — говорит фрау Фецер.
Пастор Нотзак читает еще Теодора Фонтане; мир, думает он, был прежде милосерднее, но мысли расползаются в разные стороны.
На рассвете — туман, а воздух сырой и теплый. Бургомистр в восемь уже у себя в кабинете, шрам пылает над глазом. На нем чистая рубаха, хоть и вчерашняя еще не заношена, не ради графини, конечно же, просто никогда нельзя знать, кто может пожаловать.
В половине девятого подкатывает машина, из нее вылезают двое в городских туфлях на тонкой подошве, заходят, показывают удостоверения. Перед Браузе ничего не подозревающие, довольно молодые и поджарые газетчики, разъезжающие по области, чтобы ознакомиться с ходом весенних посевных работ. Браузе в другой раз послал бы их подальше, но куда денешься — он описывает им необычную ситуацию. Газетчики присаживаются, разглядывают взволнованно веревку Браузе, разговор заходит о количество заказанных венков, получается, если считать по два человека на венок, что за гробом пойдут пятьдесят шесть человек. Неприглядная картина с политической точки зрения. Но с репортерской, оба в душе благословляют миг удачи.
— Венки и букеты, — поправляет Браузе. — Букетов даже больше, чем венков. А народу, стало быть, меньше. Чтоб вы не подумали, будто мы здесь идиоты.
Шрам его багровеет сильнее, и он говорит:
— Слушайте, ребята, вы могли бы мне помочь.
В половине десятого еще одна машина привозит суперинтенданта Кунефке к пастору Нотзаку. Они очень серьезно пожимают друг другу руки, а Нотзак первым делом угощает Кунефке чашечкой кофе. Он держал кофейник под грелкой-колпаком.
— Да, любезный брат мой, — говорит суперинтендант, — ничего себе история, а?
У него, однако, готов план, каким образом выйти из положения в единственно уместной для данного случая тактичной форме. Не Нотзак, и так уже пенсионер, а сам лично суперинтендант, который с покойной не был знаком, возьмет на себя заупокойную службу. И за гробом он не пойдет, а встретит его у кладбищенских ворот и сопроводит до могилы, неважно, где ей отведут место, им нужно действовать тактично и без запальчивости. Заключит все короткая молитва.
— Вы ведь к тому же член окружного совета мира, — говорит Нотзак, вовсе не чувствуя себя ущемленным.
— Не вижу тут никакой связи, — говорит Кунефке и достает из саквояжа талар[19].
Нотзак помогает ему завязать тесемки на шее.
Тем временем Фицек правит двумя лошаденками в сторону церкви, чувствует он себя преотвратно. Ну почему, так-разэтак, именно у него оказалась подвода с платформой? И куда подевались все остальные? Кое-где виднеются за калитками черные шляпы, и платки, и выходные сюртуки, их немного, и они выжидают. Вот церковный староста Фецер, с венком в руке, выходит на улицу, тут же его половина. С другой стороны возникает фигура Браузе, при нем двое незнакомых, да уж ясно, что за птицы. У одного на шее фотоаппарат. Фицека с его незагруженной подводой он будто не замечает, а перед четой Фецеров встал столбом.