Еще две кружки пива — и Штрагуле нужно выйти. Внезапно он оказывается в темноте, ветер стал более холодным и порывистым, и в низине за деревней собирается первый туман. Штрагула рад, что ему туда не надо. Он возвращается в светлое и теплое помещение, потирает озябшие руки, ему хочется грогу, поэтому он пропускает круг и пьет на свои.
Это, вообще-то говоря, против установленных правил, но Штрагула может себе такое позволить, он здесь кое-что значит, и его привычки уважают. Хуже обстоят дела с неким Робелем, который уже три раза не был в кегельбане, с ним придется побеседовать, иначе штраф за отсутствие без уважительной причины будет слишком высок. Да он сюда больше не придет, этот Робель, раздаются чьи-то слова в сигаретном дыму, он отсюда сматывается, мы можем поставить на нем крест. Он теперь французский учит, говорит кто-то другой, интенсивный курс, весь год ежедневно по десять часов, а потом в Африку поедет — в Гвинею или в Алжир — учителем немецкого. И жена его тоже.
Отхлебнув глоток грога, Штрагула заявляет: чушь все это, глупости, я бы никогда этого не сделал, я отсюда ни ногой. Я свою работу делаю, а если надо, и сверх того, но уехать отсюда, нет, ребята, никакая сила меня не заставит.
И тут за столиком становится тихо, пивные кружки отбрасывают тени на скатерть, из пепельниц поднимается дым, как будто торопится добраться до облака над абажуром. Кто-то скупо роняет: все-таки Африка, мой дорогой! Но и это не слишком нарушает тишину. А тишина какая-то странная, в ней плавают необдуманные мысли и возможности, обрывки мечтаний, стремлений, и только Штрагула, опьяненный своим счастьем, имеет смелость ударить по столу и сказать: кончайте о Робеле, а то у вашего пива уже привкус дальних стран.
В этот раз выпито на удивление много. Особенно старается Штрагула, он никак не может остановиться. Пьет и пьет, не дожидаясь остальных, потому что ему кажется, что другие тянут свое пиво слишком медленно. Он с азартом играет в обязательную «двойную голову»[24], азарт не проходит даже к полуночи, долго спорит с хозяином о нужности и ненужности полицейского часа, наконец, качаясь за рулем своего велосипеда, кружит ночью по тропинкам, сбивается в тумане с пути и наконец приходит в себя уже на рассвете перед освещенными окнами Робеля. Теперь он почти трезв, и счастливое мгновение ушло.
И с этого момента идет уже другой счет.
Перевод И. Щербаковой.
ИРМТРАУД МОРГНЕР
Канат над городом
© Buchverlag Der Morgen, Berlin, 1972.
Профессор Барус, директор одного академического института, в стенах которого изучали атомную структуру материи, принял на работу новую сотрудницу, физика. Ее звали Вера Хилл, и она жила в В., институт же был расположен за чертой города, на полуострове, и весьма неудобно в транспортном отношении. Местные жители передвигались преимущественно на велосипедах и бесцеремонно пялили глаза на всякого незнакомца. Когда строили ускоритель, теперь уже устаревший и намеченный к демонтажу, вокруг института начались оживленные толки. Но с тех пор, как жительницы полуострова стали наниматься в институт лаборантками и рассказывали, что физики — обычные люди, работают ножницами и смотрят кинопленки, ученые мужи были причислены к «своим», к местным.
Однако Вера Хилл вновь подорвала добрую репутацию института. Как-то весной группа местных жителей, засидевшихся в кабачке до позднего часа, решила обратиться к директору института с письменной жалобой. Кабинет директора помещался в небольшом кирпичном домике новоготического стиля, бывшей шоколадной фабрике. Когда депутация, коей надлежало вручить обличительный документ директору, вознамерилась миновать ворота, вахтер распахнул окно своей сторожки, но отнюдь не для приветствия. Вере Хилл в таких случаях он обычно говорил: «Доброе утро, фрау доктор», у этих же двух депутатов потребовал удостоверения личности. Затем он прочел по телефону секретарше директора сведения о людях, добивавшихся аудиенции. Чуть позже он выписал под копирку два пропуска, с недоверчивым видом вернул посетителям документы и нажал на кнопку, после чего раздалось жужжание, и дверца, открывавшая путь к административному корпусу, отъехала в сторону. Делегаты прошли коридор и приемную, выложенные, словно старые мясные лавки, узорчатой керамической плиткой. В тесном кабинете профессора Баруса пол был паркетный. Профессор принял депутацию в облачении истинного жреца науки. Физики, предпочитавшие старомодное облачение, носили в те годы длинные белые халаты, экстремисты — халаты короткие, с разрезами по бокам, а Барус расхаживал — три шага туда, три обратно — между книжным шкафом и письменным столом в укороченном халате без разрезов. Ножки стола и шкафа, равно как и кресел, куда гости были тотчас усажены, были отлиты из бронзы в виде звериных лап. Когда пришедшие изложили на словах суть скандальных событий и вручили профессору свою жалобу, тот сказал: