Рефери ощутил необычайную легкость и почувствовал, что у него растут крылья. Он взвился в воздух и в каком-то дурмане закружился над стадионом, крича гортанным орлиным голосом: «Горе рыжим!» Он кричал и кричал, пока все силы не покинули его, а крылья скукожились и обвисли. Он ощутил собственную тяжесть и с бешеной скоростью камнем полетел на землю. Вокруг все разом потемнело и затихло.
На кухне фрау Урсула опустила руку с зажатой в ней морковью. Из комнаты уже давно не доносился знакомый свист. Она вытерла руки о фартук и тихо приоткрыла дверь в комнату. Как всегда, в эту субботу во второй половине дня по телевизору транслировали матч команд высшей лиги. «Надо же! — подумала фрау Урсула. — В такую погоду играют!» Комментатор как раз сказал: «Инициатива полностью перешла к «Прогрессу». Румбуш блистательно меняет направление атак». Ее супруг сидел, как обычно, перед экраном телевизора в черной судейской форме, которую она подарила ему на прошлое рождество. Она уже хотела незаметно удалиться, как вдруг увидела у ног мужа что-то белое, на первый взгляд похожее на талый снег. Видимо, это была пена из опрокинутой пивной бутылки.
«Бог мой, рефери!» — воскликнула фрау Урсула. Она сняла фартук, накинула его на Эркеншвика, взяла аквариум с саламандрами и вынесла из комнаты.
Перевод И. Розанова.
ХЕЛЬГА ШЮЦ
В апреле месяце, в среду
© Helga Schütz, 1977.
Трезвонить об этом нам ни к чему, и вообще об этом деле пока никому — ни гу-гу. Начнем с деревни, с того конца, что в самой низинке, за кустами орешины и подстриженными ивами, прогуляемся вдоль мельничного ручья и узнаем кое-что такое, чего знать никому нельзя. Там, где мельничный ручей уже бежит по камушкам, и, значит, недалеко от мельницы, в доме, крытом соломой (все-таки это настоящий дом, а не закуток какой-нибудь), — там все двери изнутри крепко заперты на засов, там ясным, тихим утром идет из трубы дымок. Дым идет потому, что в печь подброшено побольше коксу, а все оттого, что хозяюшка Берта раньше обычного взялась варить картофель на корм скотине, а прежде чем покормит, наложит мисочку своей свинье, да и мужу Генриху, любителю картошечки, нарежет и поджарит полную сковородку. Генрих что-то нынче дома сидит. Нынче среда, а месяц — апрель. Три маленьких окна старательно занавешены. И женщина, приезжая какая-то, сидит на диване, молодая бабенка с громадным пузом, вся зареванная. Ботинки бросила под стол как попало. Генрих молчит, как рыба. Велосипед прислонен к скамье около печки. Генрих забрал его в дом, чтобы, глядя с улицы, любой подумал, что Генрих, как обычно, уехал на велосипеде на цементную фабрику, к утренней смене. Нынче в темноте, ранехонько Генрих очень ловко провел след колесом по дороге, мокрой от дождя, пусть Зелигер, его напарник, своей карбидной лампой посветит возле ворот Генриха да и подумает: «Уже и след простыл!», — и нажмет покрепче на педали, не глядя больше на дорогу; Зелигер, верно, подумает, что его будильник, как всегда, шалит. И не заметит Зелигер, что велосипедный след заворачивает к мосту, возле мельницы, потом слегка оттискивается по камням, а за мельничным ручьем опять виден ясно. Но уж на крайний случай Генрих найдет, что сказать: это, мол, мельник на своем «вандерере»[25] с утра пораньше съездил на горку поглядеть, не воруют ли цыгане у него мед из ульев. Он что-нибудь да придумает.
Генрих нынче у себя сторожит дом, жену и эту приезжую. Сидя и сложа руки он сторожить не умеет. Он достает мухоловку и вешает ее на лампу.
25