Шарлотта обживается. Эта местность не нравится ей. Наемный дом расположен у грязного озера. В ближайшем соседстве дымит химический завод. Высокая стена отделяет сад от соседского. Советник юстиции на официально освидетельствованной спасательной лодке гребет через озеро к другому берегу, к рощице, которая входит в городской парк. Каждое утро туда и обратно! Так он, во всяком случае, рассказывает гостям. Но чаще всего он спит до обеда. В эти тихие утренние часы Шарлотта садится в плетеное кресло, на солнышко, у садовой стены. Ребенок спит в лоджии, в полутени, и просыпается только тогда, когда советник юстиции гремит ключами от лодки, поскольку все же ему хочется погрести. И ребенок снова сладко засыпает, пока советник, маленький и сердитый, гребет в лодке, выкрашенной в белый цвет, по серому озеру. Шарлотта быстро вяжет на полотенце еще один узор листа. Советник юстиции терпеть не может вязанья. «Это как болезнь», — говорит он, находя забытый зеленый клубок шелка в плетеном кресле.
Бабушка Берта посылает в любое время года посылки с яйцами, каждый раз по сорок восемь штук. Генрих смастерил четыре ящика, в одно решето входят шестнадцать яиц, а в ящик входит по три решета. Сверху всегда лежит весточка от Генриха. «Мы здоровы, надеемся, что и вы также. Пишет ли Герман?» С той же почтой ящик яиц отправляют и в Киль, часть яиц добавила Зельма, которой Берта излила душу. «Впрочем, мы будем очень рады вашему приезду. Ваши пробштейнцы».
Свежие яйца к завтраку настраивают примирительно. Вяжи, милая Лотта. Советник юстиции приветливо улыбается ребенку и целует Шарлотту в лоб, но только в лоб, так как в губы он целует Герду. Фрейлейн Герда — высокая стройная дама в шляпе. Она называет старшего советника юстиции Тютю. Тютю — это значит Артур.
Герда дарит ребенку маленький кусок мыла, точную копию нидервальдского памятника[26].
— Я возьму тебя с собой! — шутит Герда над детской кроваткой из-за спины Шарлотты.
— А ты пойдешь? — спрашивает Шарлотта с наигранной улыбкой. Такие шуточки можно придумать даже во сне. Шарлотта закрывает глаза, но ей кажется, что кругом светло, ничего не поделаешь. Ты видишь, как ребенок растет, слишком быстро, все растет и растет. Платьице уже не подходит, и кровать слишком мала, и за девочкой уже ухаживают. Хочешь уйти с фрейлейн Гердой? Или хочешь со мной, в чужую деревню? Хочешь ли по солнышку, в карете, прокатиться на родину?
— Шарлотта, представь себе черную глубь, — посоветовала ей соседская девочка. — Бесконечную черную глубь. А сама встань высоко, на звезде, и бросай цветы в черноту, попробуй всю глубь под тобой заполнить цветами, и, раньше, чем сможешь это сделать, ты уже уснешь.
Перевод Г. Ратгауза.
ЮРГЕН КЁГЕЛЬ
Разговоры в темноте
© Mitteldeutscher Verlag, Halle-Leipzig, 1978.
Хорошо ли это — работать в ночную смену?
Во всяком случае, я всегда дома, когда моя бедняжка жена возвращается со своей телефонной станции. И хотя я знаю, что помочь ей нечем, открывая дверь, я некоторое время всматриваюсь в ее лицо, пока она молча стоит передо мной, и говорю: «Ничего, милая, ничего!»
«Телефонная станция горсовета» — звучит вполне солидно, я же — всего-навсего кельнер в кафе: танцы каждый день, открыто до трех утра, выходной по средам, — и тем не менее у жены на этой почве комплекс, от которого я не могу избавить ее никакими уговорами. Она утверждает, что ничего в жизни не видит. Говорит, что скоро зачахнет от этого. Зачахнет, так сказать, изнутри. Внешне же она в последнее время изменилась к лучшему. Насколько я понимаю, это потому, что ей — тридцать семь и у нее сидячая работа. Но меня тревожит ее постоянное самокопание. Она требует, чтобы я представил себе, как она работает: голоса, одни только голоса. «Пожалуйста, номер 381! Будьте добры, коллегу Майера! Пожалуйста, один-ноль-два! Пожалуйста, коллегу Мюллера! Пожалуйста, коллегу Шульце! Пожалуйста, финансовое управление! Пожалуйста, управление культуры! Пожалуйста, бургомистра!» Она говорит, говорит, а я стараюсь ее понять.
Собственные объяснения кажутся ей недостаточно убедительными, и потому она продолжает рассказывать: «Я же не вижу людей, тех, что звонят, я никогда ничего о них не узнаю, я должна только расслышать номер и правильно соединить. Я не знаю, чего они хотят, чем заняты, что их заботит, — все это где-то в стороне, вся жизнь проносится мимо меня». Она говорит, и я явственно слышу упрек в ее голосе, поэтому можно понять, насколько все это меня тревожит. Но разве виноват я в том, что во время работы мне приходится не только слышать голоса моих коллег и клиентов, но и общаться с ними?
26
На горе Нидервальд, недалеко от слияния Рейна и Майна, после франко-прусской войны 1870—1871 годов был установлен памятник, изображающий Германию в виде грозной девы в воинских доспехах. Взор девы-воительницы устремлен в сторону французской границы. Этот памятник был очень популярен среди националистически настроенных обывателей, неоднократно воспроизводился на почтовых марках (до 1918 г.), в виде фарфоровых статуэток и т. д. Памятник сохранен в ФРГ.