— Простите, вы тоже поэт?..
Тот неприязненно взглянул на Зеебальда и отвернулся, но он был им, поэтом, — Зеебальд почувствовал это и не отошел.
Наконец явились редакторы, точно отцы или по крайней мере старшие братья, с карманами, битком набитыми наставлениями и указаниями. Они многообещающе острили и улыбались. У редакторов были небольшие дорожные сумки; Зеебальд, да и не только он, радовался, что не взял чемодана. Правда, один — а именно лирик Зименс — был с чемоданом и немножко смущался.
Автобус подошел, все сели, у некоторых вполне счастливый вид.
Не таким уж изысканным оказался этот «Матильденхоф», но все в нем было солидно: приятная температура комнат, посеребренные столовые приборы, меню, написанные от руки, — словом, не так уж и плохо. Вечером, после того, как первые пункты программы семинара — с коньяком и вином, с пирожными, жареной колбасой и едва скрываемым разочарованием — были позади, гости пошли прогуляться в небольшой, уже линяющий лес, который начинался сразу за зданием и постепенно становился все гуще и гуще. На прогулку отправились маленькими группами. Некоторые бродили в одиночестве, и среди сосен и елей то тут, то там вспыхивали их сигареты.
Лирики, не сговариваясь, сошлись на озере, где под луной тихо светилась вода, где шелестел камыш. Сочинительница баллад Цинтия Майер влезла на узкий лодочный мостик и добралась-таки по нему до того места, где доски уже уходили под воду. Ярко светила луна, и Цинтия Майер высмотрела все глаза, ища Чу, лебедя в черную крапинку, но Чу нигде не было видно. Чу, ты спишь?.. Таит тебя где-то сухой камыш… Соленой водою омытый ты спишь… Влажнолапчатый… Чу?.. Лебедь, еще днем, по прибытии гостей, доверчивый и готовый воплотиться в поэзию, теперь не откликнулся вовсе. Сочинительница баллад Цинтия Майер подобрала свое вечернее платье и грустно засеменила по направлению к берегу.
Лирик Зименс, столь же преданный ночной темноте, водрузил свой мускулистый зад на твердую деревянную скамейку и стал набивать трубку ароматным кавендишем[29]. То были последние минуты этой осени на деревянной скамейке у озера, и лирик Зименс подумывал, что было бы неплохо использовать парковую мебель в качестве символа этого затасканного в поэзии времени года. Но в этом все же было что-то декадентское, он вырвался из рук прекрасной метафоры и присоединился к одной шепчущейся группе, которая прогуливалась по лесному склону, отыскивая в темноте загородную дачу популярного комика Леча. Вскоре они нашли дачу, она была не освещена — и это было естественно: ежегодно поздней осенью комик Леч отправлялся в зимнее турне, и целую зиму благодарные любители посмеяться заполняли залы больших городов.
Загородная дача вызывала удивление. Приют балагура такого ранга представлялся иным, наверняка более веселым, наверняка более красочным, более игривым, с нелепыми садовыми гномами во мху — это же был мрачный, строгий дом, глядевший меланхолично, чему, впрочем, виною могла быть осень. Тем не менее никто не был разочарован, ведь каждый когда-нибудь — причем в самую неподходящую минуту — не преминет рассказать: «Вы видели дом комика Леча?.. Вы себе не представляете, как отличается он…»
На следующее утро было чтение. Молодые авторы выложили на стол свои тонкие рукописи, а расходы на кофе и сельтерскую взяло на себя издательство. Вначале редакторы читали свои собственные рукописи, затем руководили обсуждением чужих. «Значит, и эти тоже! — думал Зеебальд, трезвея, и снова с удивлением констатировал: — Как же нас все-таки много».
Обстановка становилась довольно приятной. Присутствующие пялили глаза на собственные рюмки и чашки, а также на читавшего в это время автора: все вместе немножко страдали от духоты и с трудом могли сосредоточиться. Иногда один из полупризнаниых авторов издавал короткий одобрительный смешок, дебютанты подхватывали его, это получалось у них, как у ворон, только не так скрипуче, и было, видимо, вызвано другими причинами.
На обед был ромштекс с вареной картошкой и тушеной капустой, все очень вкусно. Лириков пришлось несколько раз приглашать, и они нерешительно принялись за угощение, эпики ели с большим аппетитом, а редакторы умяли все, включая фрукты, с непосредственностью голодных ремесленников.