О Норберте К. сложилось мнение как о замкнутом, вспыльчивом парне, от которого можно ждать чего угодно, но в то же время как об отличном работнике, который, если надо, будет самозабвенно вкалывать по пятнадцать часов без передышки.
Среди моих слушателей были матерые карманники, взломщики магазинов, уличные грабители, в большинстве своем сироты военных лет, обитатели развалин на Алексе[18], ожесточенные, ничему не верящие парни, которые испытали угрозу своему существованию и по-своему оборонялись, чтобы уцелеть и жить. И вот они сидели передо мной, а я положился на Джека Лондона, и — как это вскоре выяснилось — не зря.
Только чтец я неважный: не могу оторваться от книги, точно приклеен к строчкам, и, чтобы не сбиться, вынужден читать предложение за предложением. Поэтому, естественно, я не вижу, как реагируют слушатели, хотя и стараюсь уловить, доходит ли до них прочитанное.
Читая «Приключения на дороге», я сразу почувствовал, что парней захватила судьба молодого американского бродяги: его отверженность, воля к самоутверждению, его горький опыт в какой-то мере походили на судьбы и опыт моих слушателей.
И я, тоже простодушный читатель — каким надеюсь остаться до конца моих дней, — так увлекся повествованием Джека Лондона, что забыл и о времени, и о пространстве.
И тут — этот удар по черепу.
Я чуть не плюхнулся со стула, хотя и не совсем обеспамятел: деревянный башмак удачно выбрал на моей голове место, которое, как выяснилось, было достаточно прочным. Позднее, при перевязке в медпункте, я узнал, что мне невероятно повезло. Немного пониже — и башмак угодил бы в височную кость, которая в таких случаях не выдерживает, и тогда моему пребыванию на этой планете мог бы прийти конец.
Но этого не произошло.
Меня оглушило, кровь залила глаза, и я даже не видел, как она, капая на книгу, увековечила себя на ней.
Сам я регистрировал происходящее вокруг меня довольно замедленно и расплывчато, как в тумане; но в этой замедленной съемке все мои мысли были сосредоточены на связке ключей, которую у меня сразу отобрали, а я не в состоянии был противиться.
Я попытался протереть глаза.
Вокруг меня — кое-что я все же воспринимал, а после мне об этом рассказали подробно — развивалась активная, целенаправленная деятельность, которая, вероятно, была бы невозможна среди менее опытных юношей, еще не прошедших суровую школу жизни. Чтобы предотвратить любое безобразие и необдуманное поползновение к свободе, связку ключей принял на сохранение высокий и сильный парень. Другой стянул с себя рубашку, разорвал ее пополам и со знанием дела обмотал мою голову. Всеобщий ужас и вместе с тем удивительно строгая дисциплина.
Парень, взявший связку ключей, повел меня к санитару; он предусмотрительно запер двери «березки», и никто не помешал ему в этом.
С чугунной головой и ватными ногами, привалившись к моему телохранителю, добрел я до нашего медпункта, где мне тотчас пробрили тонзуру в моих тогда еще густых волосах и наложили на голову повязку.
Позднее я часто думал о том, чем объясняется такое поведение заключенных. Был ли это страх перед неминуемым наказанием? Или своего рода сочувствие человеку, который, ничего не подозревая, читал, проникшись доверием к ним, увлекательную книгу и с кем так предательски вдруг разделались? Или было нечто другое?
Расследование дало следующий результат: бросил свой деревянный башмак, тяжело им ранив меня, Норберт К. Однако Норберт К. метил совсем не в меня, а в одного из своих товарищей, который сидел позади меня, то есть находился вне моего поля зрения, и за моей спиной вытворял всякие фокусы.
Фокусы и по сей день пользуются успехом, если они развлекают, потешают и доставляют удовольствие. Но здесь было по-другому. Норберт К. не хотел, чтобы ему мешали слушать волнующую историю американского бродяги; другие, как оказалось, тоже не хотели, так что кривлянье маленького хвастунишки за моей спиной было на этот раз неуместным. Норберт К. уже пригрозил ему кулаком, и другие дали понять, что пора кончать представление. Но тот не принял это всерьез и стал кривляться еще усердней.
Тогда у Норберта К. лопнуло терпение, он побагровел и сгоряча, стащив с ноги тяжелый башмак, хотел бросить его в нарушителя спокойствия.
А попал в меня. Вот и все.
Норберт К. сам рассказал об этом.
Ночь он просидел в изоляторе, а на следующее утро вышел на работу — ребята возводили стены конюшни; вечером он снова был в своем отряде.