Миссис Эттин. Вот вы и довольствуетесь жалкими посредственностями и имеете детей, уродливых, как вы сами. Что же это за мир, где практичное уродство, отвратительно падкое до денег и собственности, процветает, а красота, которая живет благородными мечтами и непрестанно стремится их осуществить, обречена на нищету и презрение? Вы думаете, таким людям приятно брать в долг у бедняков, потому что только бедняки по простоте душевной дают деньги, или сносить домогательства торгашей? Разве их вина, если они предлагают свою любовь, а им говорят, что они должны либо ее красть, либо заплатить за нее всеми земными благами, свободой и чуть ли не самой жизнью? Разве это справедливо? Вы же умный человек — вы моралист по призванию. Разве так и должно быть? Ответьте честно. Не читайте мне проповедь, скажите откровенно, как мужчина женщине: вам не кажется иногда, что так быть не должно?
Имменсо. Как моралист по призванию я могу это разоблачить. Нет ничего легче. Но сам я останусь равнодушен. Завзятые обличители сами всегда равнодушны. Бесполезно всучивать душеспасительную книжечку миссионеру.
Миссис Эттин. Да, я напрасно затеяла этот спор. Всякий спор в конечном счете напрасен. Суть дела: гораздо глубже. Говорите, что угодно, но неужели вы действительно убеждены, что красота всегда порочна, а уродство всегда добродетельно? Возможно ли при этом отдавать должное красоте и уродству?
Имменсо. Я заметил, что есть люди пристрастные и беспристрастные, и…
Миссис Эттин. И, по-вашему, красивые пристрастны, а некрасивые беспристрастны?
Имменсо (подавленный ее убежденностью). Но в конце концов красота — это дело вкуса. Что нравится одному, то отвратительно другому. Очень многие считают мою жену некрасивой. Они глупы, но нельзя отнять у них право на собственное мнение.
Миссис Эттин (с достоинством). Мистер Чэмпернун, неужто вы полагаете, что мы говорим с вами об отношениях полов?
Имменсо (ошеломленный). Но… э… господи боже! О чем же мы тогда говорим?
Миссис Эттин. Я лично говорю о красоте, и это вовсе не дело вкуса, а факт, о котором у просвещенных людей не может быть двух мнений. Найдете ли вы хоть одного более или менее культурного человека, который считал бы Венеру Милосскую или Гермеса Праксителя уродливыми? Найдете ли вы хоть одного человека, который считал бы…
Имменсо. Меня красивым? Ни единого.
Миссис Эттин. Я видела и похуже, мистер Чэмпернун.
Он кланяется.
Вы очень похожи на Бальзака, которого увековечил Роден, а это одна на прекраснейших скульптур в мире. Но разве вы по понимаете, что влечение пола, столь полезное для продолжения человеческого рода, не имеет ничего общего с красотой? Оно делает нас слепыми к уродству, вместо того чтобы открывать нам глаза на красоту. Только поэтому мы и можем жить среди уродливых вещей, и звуков, и людей. Вы способны обойтись без Венеры Милосской, потому что молоденькая девица в баре заставляет вас забыть о ней. Я не хочу и говорить о таких соблазнах: они лишь приманка в брачной западне — они исчезают без следа, как только сделают свое дело. Но разве вы никогда не встречали красивых людей — красивых девушек, красивых матерей, красивых бабушек или мужчин, которые были бы их достойны? Разве вы не предпочитаете этот мир красоты тому, что герои пьесы мистера Грэнвилла-Баркера[38] называет «скотным двором секса»? Осмелитесь ли вы утверждать, что мир был ничуть не хуже, когда венец творения оставался еще обезьяной, чем теперь, когда он человек, хоть чаще всего и уродливый? Желаете ли вы искренне, чтобы мы уподобились муравьям и пчелам, потому что муравьи и пчелы трудолюбивы и добродетельны?
Имменсо. Но ведь я сам трутень и не могу судить беспристрастно.
Миссис Эттин. Нет, мистер Чэмпернун, шуткой вы не отделаетесь. Извольте принять бой. Вы думали, я хочу увлечь вас флиртом: теперь вы видите, что я хочу обратить вас в религию красоты.
Имменсо. Признаться, вы гораздо опасней, чем я думал. Но вы можете лишь развратить мой ум, в остальном же мои позиции неприступны. Я не способен флиртовать. Я не принадлежу к так называемым дамским угодникам, миссис Эттин.
Миссис Эттин. Это вы-то не способны флиртовать! Мистер Чэмпернун, да вы предаетесь флирту самозабвенней всех в Англии, и к тому же этот флирт наихудшего рода. Вы флиртуете с религиями, с традициями, с политикой, со всем, что есть святого и насущного, вы флиртуете с церковью, со средневековьем, с проблемой брака, с еврейской проблемой, даже с отвратительным культом обжорства и пьянства. Когда вы рассматриваете какой-нибудь из этих вопросов, получается нечто вроде флирта с падшей женщиной: вы делаете eй самые изощренные и лестные комплименты, а все ваши законные подруги с ума сходят от отчаянья и ревности, но это не серьезно: под вашим искренним восхищением ее бесценным жемчугом и изумительными румянами таится отвращение к существу из плоти и крови. Все вы, интеллигенты, постоянно флиртуете. Если бы вь флиртовали с горничными, молочницами или хористками, я могла бы вас простить, но флиртовать с мерзкими старыми ведьмами, потому что они любовницы королей и тиранов мира, презренно и глупо.