Имменсо (краснея). Я отвергаю эту инсинуацию. Я имел дело с пуританами. Я рисковал потерять все когда отстаивал церковь и средневековье, осуждал пуританство, утверждал бытие божие.
Миссис Эттин. В таком случае у вас нет даже того оправдания, что вы стремились приобрести деньги или титул. Вы флиртовали с этим отвратительным, обветшалым старьем лишь ради дьявольской потехи и прирожденной страсти к кокетству.
Имменсо. Я не могу признать, что эти устои отвратительны или обветшалы. Я признаю, что они стары, но это, по крайней мере, доказывает, что они имеют прочную основу.
Миссис Эттин. Жестокость стара, как мир. Рабство старо. Жадность, честолюбие, эмидемии чумы и голод тоже стары. И имеют прочную основу. Но становятся ли они от этого лучше? Вы гораздо умней меня, мистер Чэмпернун, но я прекрасно понимаю, что если в угоду вам не таить дыхание, восхищаясь вашими чудесными карточными домиками, они развалятся, стоит только на них дунуть. Вы сами часто не в силах сдержаться, когда вопиющая несправедливость серьезно вас возмутит, и…
Имменсо. И тогда никакой дом, конечно, не выдержит возмущение стихии, поднятое этаким чудовищем?
Миссис Эттин. Шутки над своей внушительностью избавили вас от многих полемических затруднений.
Имменсо. Клянусь, я всегда пускал их в ход, только чтобы поднять настроение. Это смех и горе. (Садится подле нее.) Но все же я буду защищать прошлое. Мои корни в прошлом, и ваши тоже.
Миссис Эттин. Да, мои корни в прошлом, но надежды мои в будущем.
Имменсо. Прошлое, как и будущее, — это частица вечности. Остерегайтесь неблагодарности к прошлому. Что есть благодарность? Циники утверждают, что это ожидание будущего счастья. Многие говорят, что мы не можем быть благодарны прошлому, потому что нам уже нечего ожидать от него. Но без воспоминаний о прошлом счастье мы не могли бы верить в будущее. Почему я поддерживаю церковь, хотя знаю не хуже вашего о совершенных ею злодействах? Не за то, что церковь сделала для людей, а за то, что люди сделали для церкви. Она не подарила нам никаких богатств, но зато она извлекала богатства из нас. Иначе и быть не может. Я люблю церковь, потому что Микеланджело расписывал ее храмы. А вы недовольны тем, что она не расписывала Микеланджело. Предположим, она расписала бы его! Предположим, она вымазала бы его дегтем и вываляла в перьях! Разве вы не причислили бы тогда судьбу Микеланджело, наряду с сожжением Яна Гуса, Джордано Бруно или Жанны д’Арк, к числу злодеяний церкви?
Миссис Эттин. Вы играете словами с очаровательной ловкостью, и получается очень забавно. Но Микеланджело так велик, что его поистине можно назвать полубогом. А церковь — это лишь свора самых обыкновенных людей, которые именуют себя духовными особами и священниками и стараются убедить нас, что они полубоги, потому что носят уродливое черное облачение. Микеланджело писал не для них, — он писал для меня, для таких людей, как мы с вами. Его творения созданы для нас, — не церковь, а мы извлекли из него богатства. Для нас сочиняли музыку Бах и Бетховен, для нас ваяли Фидий и Роден, для нас слагали стихи поэты и пророчествовали философы. И вы совершаете кощунство и предательство, когда уверяете, что мы обязаны всем этим продажной клике жалких крючкотворов, политиканов, священников и авантюристов, которые олицетворяют государства и церковь и наряжаются, как актеры, чтобы скрыть свое подлинное лицо. Они притворяются, будто их незрячие глаза все видят, а ослиные уши слышат музыку сфер. (Умолкает. Имменсо глядит мимо нее, словно в оцепенении.) Вы меня слушаете? (Он не отвечает.) Я знаю. Вы думаете о том, как бы состряпать из этого статью.
Имменсо (внезапно очнувшись). Тьфу, пропасть, а ведь так и есть. (Салютует.) Touche![39]
Миссис Эттин. Plait-il?[40]
Имменсо. Так говорит фехтовальщик, когда признает себя побежденным. Да, на сей раз вы нанесли неотразимый удар. Но почему бы мне не воспользоваться этим для статьи? У меня такая профессия.
Миссис Эттин. А вы не могли бы воспользоваться этим для какого-нибудь дела? Не могли бы вы, например, убить кого-нибудь, как все люди, которые решаются на серьезные поступки?