Большой интерес проявили к былинам о Василии Буслаеве историки С. М. Соловьев и Н. И. Костомаров, использовавшие их в качестве источника для изображения «старины новгородской»[64]. Василия Буслаева Соловьев называет «образцом и предводителем новгородской буйной молодежи, славной походами своими на севере, ходившей всюду без новгородского слова, не дававшей покоя ни своим, ни чужим»[65]. Было бы трудно не согласиться с такой общей характеристикой той новгородской среды, из которой набирались и ушкуйники — люди, вербовавшиеся новгородскими боярами и купцами для захватнических разбойничьих экспедиций на Север, Волгу и Каму, и отряды «молодцов», необходимые богатым боярам и купцам в сложной внутренней борьбе в самом Новгороде. Несомненно, былины о Василии Буслаеве дают яркое художественное описание этой среды. Соловьев, правда, прямо называет Василия «предводителем новгородских ушкуйников»[66]. И, хотя тексты былин не дают для этого никакого материала, стало традиционным называть Буслаева ушкуйником.
Подробный пересказ былин о Василии Буслаеве дает Н. И. Костомаров в своем труде «Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада». Этот пересказ озаглавлен: «Новгородский удалец по народному воззрению»[67].
Наиболее фундаментальным исследованием, посвященным Василию Буслаеву, является труд И. Н. Жданова «Василий Буслаевич и Волх Всеславьевич», опубликованный в его книге «Русский былевой эпос»[68]. Здесь впервые собраны и проанализированы все известные к тому времени записи былин, проведена критика текста, сличены различные версии сюжета. Ждановым собран большой фактический материал для реального комментария к былинам о Буслаеве: он впервые систематизировал материал о новгородских бунтах, кулачных боях, братчинах, паломничестве в Иерусалим. Его исследование — своеобразная «энциклопедия» по Василию Буслаеву. Обширность привлеченного материала сочетается с некоторой расплывчатостью основной концепции. Непропорционально большое место уделяет Жданов выявлению сходства между преданиями о Роберте-дьяволе и былиной о Василии Буслаеве, считая последнюю «своеобразной редакцией широко распространенной саги»[69] о «демонических натурах». Жданову не удалось доказать генетическое родство этих произведений, но типологическая общность образов героев, противопоставляющих себя окружающему их миру и собственной общественной среде, подмечена исследователем верно. Совершенно недоказанной остается точка зрения Жданова, предполагавшего существование отдельной (не известной теперь) былины, где бы Василий Буслаев был представлен ушкуйником.
Парадоксальной явилась точка зрения С. К. Шамбинаго[70], увидевшего в былине о бое Василия Буслаева с новгородцами «песню-памфлет» на Ивана Грозного, учинившего в 1570 г. разгром Новгорода. Эта точка зрения была опровергнута тогда же В. Ф. Миллером[71], и к ней не стоило бы возвращаться. Но, независимо от окончательных выводов, исследование Шамбинаго интересно тем, что его автор подверг скрупулезному анализу известные ему тексты произведения и сумел заострить внимание на ряде еще не решенных вопросов в изучении былин о Василии Буслаеве. В частности, он впервые подчеркнул, какое композиционное значение в некоторых текстах играет кулачный бой, который исследователь называет «дракой». «Драка, исход которой интересен безотносительно, — вот центр, вокруг которого группируются эти фрагментарные пересказы»[72]. Шамбинаго считает кулачный бой центральным эпизодом былины только в испорченных вариантах. Мы считаем, что этот вывод следовало бы распространить на все тексты. Кулачный бой — это традиционная кульминационная точка былины, и если в полузабытых текстах сохраняется только этот эпизод, то в текстах полных сказитель последовательно и неукоснительно ведет к нему, отчего значение этого эпизода только возрастает.
70