Первая часть былины, призванная объяснить слушателю, каким образом разбогател Садко, представлена заметно различающимися версиями (см. здесь № 27—32). Из них резко выделяется, пожалуй, наиболее загадочная версия А. П. Сорокина (№ 27—28), которую, если исключить тексты (например, № 32), испытавшие через книгу влияние былины А. П. Сорокина, отчасти подтверждает лишь одна, и тоже пудожская, запись (№ 29). В ней Садко с самого начала выступает в роли гусляра, зарабатывающего своим искусством на пропитание.
Уменьем играть на гуслях славились и другие герои русских былин (Добрыня Никитич, Соловей Будимирович, Ставер Годинович), однако их игра обычно описывается одинаково, с помощью одной типической формулы, что свидетельствует о тождестве источника, их игра на гуслях непохожа по описанию на игру Садка, а их слушатели принадлежали к земному миру.
Само слово «гусли» независимо от того, какой музыкальный инструмент затем подразумевался[117], широко известно западным и южным славянам, а это значит, что оно — общеславянское. Устойчивое словосочетание «гусли яровчаты» — тоже общеславянское по происхождению, ибо «гусле яворове» нередко оказывались любимым музыкальным инструментом и героев южнославянских эпических песен. Общеславянская память о гуслях с декой, сделанной из явора (белого клена), следовательно, восходит по меньшей мере к началу нашей эры. И все же мы тщетно искали в фольклоре других славян образ гусляра, схожего с образом Садка.
Исключительность начальной части былины в версии А. П. Сорокина побуждает сдержанно относиться к попыткам ее архаизации. В. Ф. Миллер верно подметил ее некоторое созвучие с концовкой 41 руны «Калевалы» Э. Лённрота[118], где Вяйнемейнен своей игрой на кантеле завораживает все живое в природе, а с ним и морского бога Ахто, домысленного Э. Лённротом. Однако маститый ученый пренебрег тем, что сравнивал былину с литературным произведением. На это ему было указано финским фольклористом К. Кроном, точно показавшим авторство Э. Лённрота в 41 руне «Калевалы» и отличия подлинных карельских рун, где игру Вяйнемейнена обычно слушает хозяйка воды. В настоящих рунах мотив игры не развернут в отношения между Вяйнемейненом и хозяйкой воды[119]. Проверяя мнение К. Крона, мы убедились в том, что с карельскими рунами былина А. П. Сорокина совпадает лишь мотивом игры музыканта, завораживающей природу, включая персонифицированную водную стихию[120]. Такого созвучия, как представляется, недостаточно для утверждения о возможном влиянии рун на создателей версии А. П. Сорокина. Подобный мотив мог возникать спонтанно в разной этнической среде (ср. миф об Орфее) и иметь разные генетические истоки.
Нельзя исключать как гипотезу и то, что версия А. П. Сорокина — остаточный эволюционный след таких фольклорных произведений, в которых отразились древние магические обряды сказывать сказки или — реже — петь песни на промысле (охоте) с целью ублаготворить духов леса или воды, дабы получить от них в награду желанную добычу[121]. Только в этом случае версия А. П. Сорокина могла бы иметь своим предшественником некое самостоятельное фольклорное произведение о гусляре, независимое от былины о купце Садке. Однако мы не располагаем достаточно сильными фольклорно-этнографическими аргументами о бытовании упомянутых магических обрядов на русской или славянской почве. Верования о воде и водяном, к сожалению, плохо фиксировались среди восточных славян.
В отличие от версии А. П. Сорокина иные версии начальной части былины (здесь № 30, 31 и Гильфердинг, I, № 2) хорошо соотносятся между собой и перекликаются с быличками, включая заимствования из прибалтийско-финского фольклора. В них герой — не гусляр, и это принципиальное отличие, определяющее характер повествования. Садко в них выступает посредником между персонифицированными хозяевами вод («водяной девкой» и ее братом, рекой Волгой и Ильмень-озером) и поэтому пользуется их расположением. Эволюционно поздний вид этих версий очевиден, диапазон времени их сложения весьма растяжим: в условиях Русского Севера они могли оформляться даже в XIX в. Им, по всей вероятности, предшествовал некий общий источник, от которого создавались производные, типа известных нам, версии, иногда подменявшиеся прибалтийско-финскими заимствованиями.
Доказательство этому мы видим не только в эволюционной соотносимости версий, но и в любопытном карельском пересказе былины, записанном в 1887 г. в с. Ухта ныне Калевальского р-на (северная Карелия) и лишь недавно опубликованном в Финляндии[122]. В нем купец набирает на корабли людей из числа тех, кто не спрашивал, куда и зачем надо плыть. С девятью кораблями купец достигает пустынного острова, где велит людям собирать пни и камни: «Кто плохо собирает, тот об этом пожалеет». Нагрузив корабли, купец отправляется восвояси. Когда остров исчез из виду, пни превратились в золото, а камни — в серебро... (Далее идет третья часть былины: корабли останавливаются на море, и купец после жеребьевки попадает в подводное царство.)
117
См.:
119
Мнение К. Крона изложено в статье:
120
См., к примеру: Карельские эпические песни. Предисловие, подготовка текстов и комментарий В. Я. Евсеева. М. — Л., 1950, № 33, 48, 68, 75. Ср. также № 173, 176. Об этих обрядах, без привлечения былины «Садко», писали, например:
121
К 50-летию научно-общественной деятельности (1882—1932). М. — Л., 1934, с. 215—240;
122
Suomalaiset kansansadut. I. Ihmesadut. Toimittanut P.-L. Raumaa. Helsinki, 1972, № 162. Текст содержит немало русизмов.