«Киевизация» этого текста, за исключением традиционного зачина, несопоставима с севернорусскими вариантами.
55. Женитьба Дюка. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 207. Записано в начале 60-х годов XIX в. в Каргопольском у. Олонецкой губ.
В тексте представлена особая версия, отчасти подтверждающаяся еще одним, тоже каргопольским по происхождению, вариантом (см. след. № 56). Исполнитель явно слышал о Дюке Степановиче что-то, быть может, не вполне определенное, иначе он использовал бы пышное великолепие былины «Дюк Степанович», и вставил его имя в этот текст. Он также включил сюда начальные стихи из баллады «Сестра и братья-разбойники» (ст. 4—7, 14—16, 41—43, 52—53) и ими охарактеризовал одну из сторон.
Трудно сказать, почему вдовы названы Садовой и Огородниковой. С матерью Дюка Степановича эпитет «Огородникова» резко контрастирует, что подтверждает мысль о случайности выбора имени Дюка для главного героя.
В стихе «Посадил на плечо птицу-сокола» (ст. 50) слышится отголосок общеславянского типического места, описывающего всадника с гончими собаками и соколом[181]. В русском эпосе это типическое место закреплено за Сокольником, незаконнорожденным сыном Ильи Муромца, и изредка связывается с каким-нибудь иным эпическим героем, например с Алешей Поповичем[182]. Оно встречается также в восточнославянских волшебных сказках типа «Бой на калиновом мосту» (Андреев, № 300 *В), где показано как атрибут змея.
Встреча Дюка с детьми оскорбительницы показана здесь как неожиданная. Очень вероятно, что она получилась такой просто потому, что певец забыл соответствующие эпизоды (ср. № 56), но по характеру она соответствует общеславянским эпическим стереотипам. Дюк и поступает в духе древнего героя, добывающего себе жену: он губит братьев своей избранницы и увозит ее к себе. Однако увоз показан здесь жестоким. Дюк обращается с девушкой так же, как Илья Муромец с Соловьем-разбойником, — он привязывает ее к стременам, а не сажает на коня. Свою жестокость Дюк объяснил матери тем, что привез ей «работницу да портомойницу» (ст. 61—63), а не свою избранницу. В этой речи Дюка переосмыслено общеславянское типическое место, в котором похититель говорит своей матери, что привез ей, например:
56. [Фадеюшко Игнатьевич]. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 277. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от поповны Авдотьи Васильевны Георгиевской, около 40 лет, на Кенозерском погосте (Кенозеро). Певица выучилась старинам «от скуки» у захожего певца из каргопольской деревни Ма́сельга, которая находится примерно в 20 км к югу от ближайшей деревни на Кенозере.
Укор матери Фадею (ст. 27—31) перенесен сюда из былины «Добрыня и Алеша» и художественно здесь уместен.
Тут так же, как и в № 55, имеется странность в повествовании: Фадей мог бы сразу, до боя в чистом поле, увезти дочь оскорбительницы (ст. 43 и след.), а затем добиваться от Садовой вдовы всего, чего ему захочется, однако создателей этой версии уже не устраивал ни древний, традиционный, увоз, ни случайная драка с братьями девушки. Возникла мысль о решении конфликта в чистом поле между Фадеем, защищающим честь матери, и сыновьями оскорбительницы; старые же мотивы увоза и защиты сестры братьями от похитителя оказались ненужными. В ходе замены старых мотивов новым художественным решением и появился странный эпизод, в котором дочь оскорбительницы отсылает Фадея в чистое поле на бой с ее братьями, а Фадей безмолвно следует ее совету.
Сам бой с братьями описан предельно кратко (ст. 50—52), и это не случайно. Русская эпическая традиция, как и традиция других славян, видимо, долгое время вообще не умела изображать бой одного героя со множеством противников. В данном же случае надлежало изобразить бой даже не с внешними врагами, а с соотечественниками, как трактует былина сыновей Садовой вдовы. Нужного типического описания такого боя, вероятно, еще не имелось в традиции. Надо было давать свое описание. И оно дано в очень краткой форме, даже не как бой, а как мгновенная стычка: стоило Фадею задеть копьем, как он тотчас убил пятерых братьев.
Мотив обсыпания копья золотом как традиционная форма требования непомерного выкупа (ст. 55—58) характерен именно для былины «Хотен Блудович». Помимо этого варианта, мотив встречается еще в 11 независимых текстах былины, записанных в разных районах Русского Севера. Это позволяет утверждать, что мотив стал традиционным для былины «Хотен Блудович», но, судя по ранним вариантам (№ 54, 55), он был привнесен в текст после его создания, т. е. в ходе бытования на Русском Севере. Мотив обсыпания копья деньгами очень редко встречается в русских эпических песнях «Илья Муромец и Соловей-разбойник»[184], «Молодость Василия Буслаева»[185], «Казарин»[186] и «Мать продает своего сына»[187], которые в большинстве случаев записывались от лиц, знавших былину «Хотен Блудович», или в местах, где эта былина бытовала. Поэтому мы склонны считать появление в них мотива обсыпания копья деньгами влиянием былины «Хотен Блудович», перенесением из нее этого мотива. Откуда мотив попал в былину, мы не знаем, ибо за пределами перечисленных произведений его пока не удалось обнаружить в иных русских фольклорных текстах.
181
См. о нем:
183
Славянские примеры этого типа см.:
184
Рыбников, I, № 61; Гильфердинг, II, № 112. Оба текста из Заонежья, где былина о Хотене активно бытовала.
185
Ончуков ПБ, № 94. Певец С. Ф. Хабаров знал былину про Фатенка, но собиратель не стал ее записывать.
186
Марков, № 17 (певица знала былину о Хотене), 110; БП и ЗБ, № 110 — три текста с Зимнего берега; Марков — Маслов — Богословский, II, № 38 — текст с Карельского берега.