Мы живем как-то по-хорошему. Если чего-то нет, ну что ж — можно обойтись. Я не считаю это драмой, что нельзя купить того или другого… Был бы мир между нами. Люди, когда приходят к нам в дом, говорят, что они чувствуют атмосферу благожелательности, любви. Все удивляются: у нас даже собаки и кошки дружно живут.
Как муж отец Борис — идеальный. Он никогда не сказал, что что-нибудь не так приготовлено; ему что ни дашь — подгорелое, недожаренное: «Ах, как наша мама вкусно готовит!» Всегда ему все хорошо! Правда, и я в свою очередь за шестьдесят три года ни разу не сказала, что мне хочется купить то-то или то-то: платье или пальто… Никогда. Можно и нужно было — покупали, нет — обходилась так.
У меня есть одна только мечта. Не пережить отца Бориса. А умереть сейчас же, следом, если он уйдет первым… А больше — ничего… Так я всем довольна. Абсолютно[8]…
Постепенно я вижу, что мой дом приходит в разрушение. Все не так чисто, как было раньше. Я же все делала сама: красила, прибивала, выкопала своими руками подвал, выложила кирпичом, зацементировала. А теперь я этого не могу, у меня поднимается давление, я лежу. Так что приходится себя как-то немножко беречь теперь. Потому что, если я умру раньше, кто будет за отцом Борисом ухаживать? А мы все время об этом думаем, к смерти все время готовимся… Я бы с удовольствием гроб купила, потому что они растут в цене, значит, будет очень дорого детям хоронить нас. А откуда они деньги возьмут?. У нас отложены были деньги на похороны, но так все дорожает… не знаю, как они справятся с этим делом.
Любим свой домик, этот клочок земли. Я люблю тут возиться, цветы сажать, но постепенно трудно делается. Отец Борис даже редко выходит в садик посидеть, он не дышит воздухом совершенно. Он пишет, пишет, пишет письма… Я прошу: «Пиши свои воспоминания для детей!»
Теперь новое — пишет письма в колонии, где заключенные сидят. У него уже десять корреспондентов, молодые парни, не малолетние, но те, которые уже с восемнадцати лет… Он ездил туда, долго с ними разговаривал. Несколько человек попросили индивидуальную беседу и стали ему писать. Он посылает туда книги религиозного содержания, крестики, иконки. Вот сейчас ищет Библию. Стоит она очень дорого, нам никак не купить, а человек очень просит Библию ему прислать. Когда отец Борис напишет письмо, я бегу скорее на почту, чтобы те скорее получили. Почти все сидят за убийство… И все-таки они пишут такие хорошие письма. Есть такие, которые уже крестились там. Так что писать ему есть кому.
Когда мы уезжали из Парижа, мой папа возмущался: «Ты сумасшедшая, и твой муж сумасшедший». Я говорю: «Я не считаю, что мой муж сумасшедший, а мое место — рядом с ним быть». Всякие трудности — это ерунда все. Для меня это несущественно. О репрессиях не думали совершенно — доверие к Богу было.
Как только мы переехали границу, наш Михаил, которому было восемь лет, попросил проводника: «Можно мне спуститься потрогать землю?» (Это было на станции Чоп, уже на советской земле.) Дети были воспитаны патриотами… и, конечно, они сейчас огорчаются, им хочется, чтобы страна опять стала великой.
О своих детях трудно говорить. Я думаю, для матерей они — особенные, никому не понять…
Он такой чудный ребенок был… наш первый…
Наш сын умирал в больнице… Я никогда не плачу, не впадаю в истерику, я совершенно спокойна. Но внутри… А он говорил так нежно: «Радость моя, солнышко мое, ты только не плачь…» Вы знаете, это невыносимо слушать было.
После того как мы поздно вечером отвезли его в больницу, я вернулась, села на кровать, сижу, и вдруг — бам: что-то упало со стены… Его фотография. Я подняла. Потом — вторая. Потом еще… Отца Бориса не было — он уехал служить в Париж.
Я поехала к нему, пришла в церковь. Когда служба закончилась, мы пошли, взяли такси и поехали к Сереже. И по дороге я ему рассказываю про фотографии. А когда приехали в больницу, тот смотрит, смеется и говорит: «Мама, а когда фотографии падали, ты очень испугалась?» Как он мог знать? До нас никого не было у него!.. Никого… Это совершенно невероятно.
Его так полюбили все. Иной раз придешь — у дверей толпа монахинь стоит (там монашки обслуживали госпиталь). Стоят и плачут.
Тогда война была. Он очень переживал, что на фронте многих убивают, раненые на земле лежат, дождь: «А я лежу удобно». А умирал он тихо и спокойно и все говорил, говорил… Это невозможно было видеть…
Отец Никон, его духовник, приехал к нему, передал благословение от Владыки Евлогия и сказал: «Ты поправляйся, и когда ты поправишься, Владыка пострижет тебя в монахи с именем Серафим». Он воспринял это очень серьезно и говорит: «Попросите Владыку прислать мне монашеский крест». Владыка прислал ему маленький крест, на котором было написано «Элеон». Посылая, он решил, что это действительно будет «его Элеоном, он вознесется оттуда»… Бывало, когда ему очень плохо, он просил меня: «Подержи вместо меня». Я тогда держала этот крестик.
8
Матушкиной мечте не суждено было сбыться: она пережила отца Бориса на полтора года и ушла в июле 1997 года.