— …Когда нас громить будут — не знаю. Когда наш дом-то громить станут?
А на уголке, у кирпичного — тюремного темно-красного кирпича — дома висело белье — большие белые простыни. Всему нашлось место.
Здесь всегда было тихо. Шум улицы не долетал сюда совсем. Букашки какие-то валились на голые руки. Розовели на просвет нежно-зеленые носики в гуще кроны.
14 июля. Вдовы цеплялись за меня своими хладеющими руками; слабыми телами они старались прикрыть тени своих мужей, защитить их, недобравших славы при жизни, от бесстрастия исследовательского разума, потому что бесстрастию этому приличествовало появляться лишь вслед за славою, иной порядок был безнравственен.
15 июля. Коломенское.
С XIV века здесь княжьи хоромы. Приказные палаты XVII века. Здесь судили за медный бунт.
Изразцы: «Восток и Запад» — два голубка летят друг от друга. «Дух мой будет сладок» — букет. Два горящих полена — «От многого потирания является огонь». Голубок летит от древа — «Не вскоре поймаюсь». Конь идет через игрушечный огонь — «Неробкая верность». Юноша и девица — в эллинско-русских одеяниях под деревом: «Любовь нас рожигает».
17 июля. Это был хорошо знакомый мне взгляд — неподвижный, вдумчивый, спокойный, лишенный зависти и любых других страстей и наполненный одним лишь привычным терпеливым вниманием. Так смотрят в вагонах поездов и метро, на длинных эскалаторах, в автобусах — везде, где люди поневоле оказываются на какое-то время друг перед другом, незамужние женщины на женщин с обручальным кольцом на худых и пухлых, на смуглых и розовых пальцах.
Они не ропщут, а терпеливо ищут и не находят разгадку.
[Когда-то в начале семидесятых.]
Старушка в троллейбусе — энергично пробивающемуся к выходу Грибанову, язвительно:
— В Израиль торописси?
…Вот бывают такие годы, помеченные не общественным каким-нибудь крупным событием, а так, мелочишкой, но очень заметной. Это, например, был тот год, когда все вдруг завели маленьких беленьких собачек — и лохматых, с короткими крутыми завитками, и совсем короткошерстно-плюшевых.
Когда ни выйти на улицу — утром, днем, в сумерках, — всегда можно было увидеть белого щеночка, почти неразличимого на белом снегу.
(Продолжение следует.)
Биографическая справка предваряет беседу с М. О. Чудаковой, публикуемую в настоящем номере журнала.
Сергей Аверинцев
О духе времени и чувстве юмора
Кто бывал в Вене, знает барочное здание в восточном уголке старого города, в старом университетском районе, наискосок от иезуитской церкви. Внутри — фрески XVIII века: аллегорические фигуры Наук и Добродетелей в облаках и лучах, мягкая такая фактура. Когда-то там была резиденция Университета, при Франце-Йозефе переехавшего на Ринг; сейчас там обретается австрийская Академия наук, устроившая в начале 1995 года трехдневные публичные чтения, из коих первый день был посвящен темам философским (в довольно расширительном смысле слова); второй — темам теологическим; третий — политическим. Должен сознаться, что для меня лично наиболее удавшимся показался средний, теологический день (в основном за счет прекрасного доклада И. Б. Метца); но сам я был приглашен говорить в первый день. У меня были две причины принять приглашение. Во-первых, оно исходило от человека, своей редкостной добротой и теплой отзывчивостью заслужившего глубокое уважение: его звали Вольфганг Краус, он был автором ряда книг эссеистической прозы и возглавлял венскую писательскую организацию; за минувшее с тех пор время он, увы, оставил этот мир. Во-вторых, меня привлекала мысль говорить в барочном зале…
Когда кончилась моя речь, когда кончилась даже последовавшая за ней краткая дискуссия, в зал вошла профессиональная феминистка[3]. Пройдя к микрофону, она заявила: «Я не была на докладе, он меня не интересует. Для меня важно только одно: в президиуме мужчин на одного больше, чем женщин». Не в микрофон, не на весь зал, но довольно громко я заметил: «О более подходящей иллюстрации к моему выступлению я не мог бы мечтать!» Те, кто сидели в ближних рядах, расслышали — и лица были позабавленные.
Речь опубликована в журнале: «Conturen. Das Magazin zur Zeit», 1997, № 1, S. 56–60. Читателям «Нового мира» я решаюсь предложить авторский перевод, который я старался сделать настолько точным, насколько это было возможно, за вычетом мелочей: скажем, строку из Катулла я предлагал по-немецки в несколько вольном, но чудесном переводе старого Эдуарда Мёрике — по-русски это не имело бы никакого смысла; подобным же образом снято несколько полуцитат из немецких классиков. Но я прошу читателя все время помнить, что целый ряд мелочей, в переводе сохраненных, рассчитан именно на венскую публику.
3
Просьба не понимать этого выражения метафорически: в Австрии они часто состоят на окладе (как «освобожденные» партработники во время оно у нас).