А как же всеизвестные, по определению самого А. И., «Сороковые, роковые»? «Война гуляет по России» (а не по этой стране). Не стал подсчитывать, сколько раз Самойлов употребил в своей лирике слово «Россия», но все же наскоро пролистал избранное[71]. Попалось на глаза в стихотворениях «Зачем кичимся мы и спорим…», «Марине Цветаевой», «Россия одинока в мире….», «Уйти, раствориться в России…». Уверен, что это не все.
А. С.: «Как явствует из многих стихов его, автор всю жизнь достаточно благополучен материально: у него большой выбор мест жительства для медлительных наблюдений за природой и большой досуг».
Недоумеваю, какие именно стихи Самойлова привели к подобному выводу, примеров не приведено. Жил весьма скромно, что вполне отражено и в мемуарах, и в дневниках. А. И. сам же цитирует: «хорошо бы, если б не деньги и не заботы; нужно думать о деньгах; денег практически нет» и т. д. Лет чуть не до пятидесяти обретался в общих квартирах, коммуналках, а то и вовсе без своего жилья. Относительного благосостояния достиг только под старость. Давалось оно немалым трудом — болезни, полуслепота, большая семья (это к слову о досуге).
А. С.: «Еврейская тема — в стихах Самойлова отсутствует полностью».
Действительно, в эту тему Самойлов был погружен гораздо меньше, чем А. И., но все же она не отсутствует полностью. Взять такие стихи, как «Двое», «Еврейское неистребимо семя…», «Девочка».
А. С.: «К русскому фольклору Самойлов закрыт…».
Напротив — всегда интересовался. Вот, к примеру, дневниковая запись: «Занимаюсь фольклором. Былины наивны, но места в них есть прелестные <…> Язык русских сказок, пословиц, загадок всегда меня необычайно притягивает. Я не копирую его только из стеснения» (26.5.1948). Да и уже такие его стихи, как «Скоморошина», «Про Ванюшу», или, скажем, интермедии в драматической поэме «Сухое пламя» свидетельствуют, что не закрыт.
А. С.: «Итак: всю жизнь, в жажде покоя, остерегался Самойлов печатать стихи с общественным звучанием».
Стихов с тем общественным звучанием, которое подразумевает А. И., у него попросту не было. Значит, не испытывал к ним душевного влечения, иначе имел возможность действительно спрятать в столе. А. И. вообще постоянно упрекает Самойлова в политической осторожности. Не так уж был пуглив по тем временам, смелей огромного большинства других, а ведь болезни, трое маленьких детей, престарелая мать — всех надо кормить. Диссидентом не был, но старался, сколь возможно, «жить не по лжи». Общеизвестно, что подписал письма в защиту Даниэля и Синявского, Гинзбурга и Галанскова. Открыто общался с Сахаровым и Чуковской, о чем А. И. поминает в статье, с тем же Даниэлем, которого в его трудные послелагерные годы снабжал переводной работой.
А. С.: «Из биографии узнаем, что в 1941, в свой 21 год, войну начал с эвакуации в Самарканд, в конце 1942 отправлен на Северо-Западный фронт, рядовым, там ранен в первом же пехотном бою, за госпиталем — полоса тыла, писарь и сотрудник гарнизонной газеты, в начале 1944 по фиктивному „вызову“ от своего одноклассника, сына Безыменского (тоже эстафета литературных поколений) и вмешательством Эренбурга направлен в разведотдел 1-го Белорусского фронта, где и стал комиссаром и делопроизводителем разведроты („носил кожаную куртку“ — тоже традиционный штрих)».
Таково краткое описание фронтовой судьбы Самойлова, кажется, с сомнением в ее героичности. Из книги «Памятные записки»[72], откуда А. И. черпает сведения, узнаем, что война для Самойлова, как и многих его сверстников, началась с трудового фронта, где он заболел малярией (стр. 187). Затем последовала попытка вместе с его другом Павлом Коганом записаться в училище военных переводчиков (стр. 188). Павла приняли, и он вскоре погиб, Самойлова — нет, из-за плохого знания немецкого языка. Потом — действительно эвакуация в Самарканд, по пути — тяжелая болезнь (стр. 191). Окончательно оправившись от болезни, Самойлов добровольно записался в военное училище («…военкомат предложил студентам нашего института поступить в офицерское училище. Я не раздумывая написал заявление» — стр. 194). Дальше — полгода на передовой пулеметчиком[73], ранение в бою, за который Самойлов был награжден медалью «За отвагу» (получил ее почти полвека спустя). После госпиталя действительно тыловая часть, откуда он вырвался на фронт с помощью Эренбурга. Ни сотрудником гарнизонной газеты (см. главу «Эренбург и прочие обстоятельства»), ни комиссаром (см. главу «Белоруссия родная, Украина золотая…») Самойлов не был. Был комсоргом разведроты (стр. 247), что, разумеется, не освобождало ни от участия в боевых действиях (см. главу «А было так…»), ни, добавлю от себя, от прогулок через линию фронта за «языками». Куртка была, я ее помню, однако могу удостоверить, что носить комиссарские куртки — вовсе не наша семейная традиция. Что же касается А. Безыменского, то к его творчеству Самойлов относился весьма прохладно, что следует из дневниковых записей.
72
Самойлов Д. Памятные записки. М., «Международные отношения», 1995. В дальнейшем, ссылаясь на это издание, просто называю номера страниц или названия глав.