Ну и не подписал письма.
И книжку эту — в минус, в минус…
Владимир Войнович. Портрет на фоне мифа. М., «ЭКСМО», 2002, 192 стр.
Портрет — это портрет Солженицына. На фоне солженицынского же мифа. (Потому что у Войновича мифа нет. Это многое объясняет.)
По сути: автопортрет Войновича на фоне портрета Солженицына на фоне солженицынского мифа. «Это ж надо так себя на другого человека замотивировать, чтобы сделать его главным персонажем на празднике собственной самости!» — удивился Дмитрий Бавильский («Как нам обустроить Солженицына» в «Русском Журнале» <http://www.russ.ru/krug>).
Лейтмотив «Портрета…»: Солженицын не так хорош…
Не так — как? Ну, не так хорош…
Стиль Войновича-моралиста: «Арестованный в конце войны офицер Солженицын заставил пленного немца (среди бесправных бесправнейшего) нести свой чемодан. Много лет спустя он вспомнил об этом, написал и покаялся. Но меня удивило: как же не устыдился тогда, немедленно, глядя, как несчастный немец тащит через силу его груз?..»
Позволю себе не согласиться ни с Войновичем, ни с Солженицыным.
Немец в конце войны должен нести чемодан советского офицера, пусть и арестованного. Это правильно, это хорошо.
Юрий Козлов. Реформатор. Роман. М., «Центрполиграф», 2002, 524 стр.
Юрий Козлов — это тот Юрий Козлов, что когда-то, если кто помнит, написал книгу хороших рассказов о подростках «Качели в Пушкинских Горах» (Л., «Детская литература», 1984). Потом с каждым годом он писал все иначе и иначе.
У, с каким увлечением я проглотил его мистический триллер «Колодцы предков» (1997): начало ХХI века, чекисты, банкиры, бандиты, шпионы, мормоны, все философствуют, но в меру, ожидают Антихриста.
С каким напряжением я открыл «Реформатора»: «Он поселился в Богемии (до отделения Моравии нынешнее великое герцогство называлось Чешской Республикой) пятнадцать лет назад, перед самой Великой Антиглобалистской революцией, но так и не научился всерьез относиться к государству, в котором жил, что свидетельствовало (он отдавал себе в этом отчет) о некой совершенно неуместной в его положении — эмигранта, ЛБГ (лица без гражданства), наконец, „гражданина мира“ — гордыне…»
А с каким трудом я его читал. Читал, читал, прочел: образцовая творческая неудача. Постепенно нарастающая, что было заметно уже в предыдущем романе «Проситель» (1999–2000), философская интоксикация[17] в «Реформаторе» уничтожила (взорвала, выжрала…) все, что только можно, — сюжет, композицию, стиль. Остались какие-то тухлые философские разговоры и какая-то непроходимая грамматика.
Оказалось, однако, интоксикация сия заразна.
«Это блестящий ультрасовременный полифонический мифо-фантастический футур-роман <…> и одновременно удивительно реалистическое произведение: о нас — занятостью покорных; понимающих, но опасающихся; принимающих через отвержение; верой обманываемых; не разумеющих собственное». Здесь и далее — цитаты из апологетической статьи Владислава Иванова «На пороге культа. Футур-роман Юрия Козлова» («Литературная Россия», 2002, № 18, 3 мая).
«Энциклопедичность автора выступает главным орудием, обеспечивающим прорыв в подсознание, где всепонимающий дельфин и представившийся в альтер-эго языческий бог, половая функция глаз и Верховный Тролль, общение с Богом посредством „deja vu“ и пунктирные времена, бомжевание (фрейдовская бездомность) и прочее, прочее, чем перенаселен роман, — это элементы категорий архетипических, но которые проявляются лишь в контексте козловского художественного эксперимента».
«<…> впервые в русской литературе реалистически описано, как образ занимается (-проявляет) любовью с образом. Тройная выдумка: два героя и… любовь!»
«<…> имеет все шансы для того, чтобы стать культовой книгой первого десятилетия ХХI века».
Как бы не так.
Но вот что действительно интересно. И у Проханова про гексоген, и у Козлова узнаваемый российский президент (у Проханова — Избранник, у Козлова — Предтечик) исчезает, пропадает неизвестно как и куда. Доживем — проверим.
17
«Термин придумали психиатры, определяя так особые черты „рассуждательства“ у душевнобольных. <…> Впрочем, речь идет, конечно, о недуге духовном, накопители которого — громоздкие тексты, по преимуществу именуемые романами, — необязательно взывают к медицинскому освидетельствованию, а между тем источают ту самую мистическую скуку, ту больную тоску, которую испытывал Иван Федорович в присутствии своего ночного гостя» (Ирина Роднянская, «Гипсовый ветер» — «Новый мир», 1993, № 12).