Имея те грамоты на благородство — правду говоря, уже сильно пожелтевшие от времени, — какие мы продолжаем хранить, надо хотя бы попытаться им соответствовать.
К тому же пришло время для более равномерного наполнения понятия «всемирность». В прошлом веке, говоря «мир», думали о Европе и лишь «в придачу» к ней об Азии; лишь отдельные «прорывы» в азиатском направлении осуществлял русский ум (начиная, конечно, с Пушкина, особенно с его «Подражаний Корану»). Сейчас Азию надо знать, надо следить за ее превращениями. Ибо превращения эти очень серьезны и могут принести много неожиданного. «Хребты Гиндукуша, вершины Тибета, / Стена Куэнь-Луня дождались рассвета», только не того, о котором мечтали т.т. советские поэты. И вообще не того, что способен вызвать умиление. Просто есть утренняя полумгла, предваряющая наступление в тамошних краях неведомо какого дня. То, что вырисовывается при ее неверном свете, с точки зрения национальных интересов России суть разноликие угрозы или по меньшей мере вызовы, на которые надо суметь ответить.
И все же не в том состоит «всемирность», чтобы уметь отвечать на вызовы; скорее уж в том, чтобы самим их кому-то адресовать. Но лучше оставим эту, дуэльную как-никак, терминологию. «Всемирность» произрастает из чувства, что человечество — одна семья, что в корнях все связаны со всеми. Это чувство не следует сталкивать с национальным эгоизмом, как все естественное, имеющим право на существование. Такое столкновение может закончиться обоюдным уроном. «Квартирный вопрос», теперь уже в масштабе страны, может испортить наш народ (не потому, что становится тесно, — относительная теснота существует лишь в некоторых городах и регионах, в целом же по стране еще куда как свободно, — а потому, что число «гостей» может стать раздражающе большим в сравнении с числом хозяев), отчего пострадают в конечном счете даже эгоистические интересы. Национальная «квартира», какою мы ее имеем, нуждается в разумной защите. Со своей стороны, чувство «всемирности» не способно побороть национальный эгоизм, но ему должно быть место рядом с ним или, точнее, «над ним». Без этого чувства народ станет «темным гостем» на земле, а его культура сделается провинциальной — для русских угроза еще худшая, чем даже утрата южных областей.
В аспекте творчества «всемирность» ощущается как потребность, не имеющая и не желающая иметь какого-либо касательства к политическим вопросам. Об этом хорошо сказал Пастернак устами одного из персонажей «Доктора Живаго»: «Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части». Если этот долгий разговор в духе «русских мальчиков» (впрочем, и «девочек» тоже), ведущийся из недр по меньшей мере прошлого (через считанные месяцы скажем уже — позапрошлого) века, найдется кому продолжить, если удастся сохранить прежнюю глубину дыхания, тогда у нашей страны появится какое-то будущее и на земном шаре она выделится не только своими размерами.
А политика — гора, которая в этом случае сама придет «к Магомету».
Татьяна Чередниченко
Традиция без слов. Медленное в русской музыке
1. Традиция у нас — жупел в квадрате. Свободомыслящая интеллигенция прозревает в ней тоталитаризм — излюбленного идола-врага, без борьбы с которым ей не хватает социальной идентичности. А охранители-патриоты помогают оппонентам в рекогносцировке: защищают традицию с людоедской агрессивностью. Вокруг традиции идет война мифов — респектабельно-маниакального и истерически-дремучего.
2. Выдающийся филолог и историк, один из последних учеников Гегеля Иоганн Густав Дройзен полагал, что «только музыка непосредственно выражает истину времени», тогда как все остальные свидетельства эпохи — результат толкований, автоматически притягиваемых словами к историческим фактам[12].