Книга откомментирована В. Саповым, автором вступительной статьи, с таким тщанием, что, помимо весьма содержательных пояснений, здесь даже переводится «а la» и описываются «симпатические чернила». Есть и аннотированный именной указатель, и, главное, «Избранная библиография С. А. Левицкого». Всегда бы так издавали. А то ведь «Агнец Божий» и «Утешитель» о. Сергия Булгакова недавно републикованы практически без научного аппарата.
В. Вейдле. Эмбриология поэзии. Статьи по поэтике и теории искусства. М., «Языки славянской культуры», 2002, 455 стр.
Я еще немного задержусь в минувшей эпохе и продолжу ламентации о том, что ее сокровища могут залежаться втуне, несмотря на издательские акции энтузиастов.
Владимир Васильевич Вейдле жил тогда же (1895–1979), когда и первые два поставленные мною на полку автора. И, кстати, в парижской эмиграции сблизился с Г. Марселем и Ж. Маритеном. «Критик, историк искусства, публицист, культуролог» — определяет его лицо энциклопедический словарь. Теперь, после выхода в свет новой ценнейшей книги, добавим: «филолог — исследователь поэтики и стиховед». Самая известная книга Вейдле «Умирание искусства» (1937; сначала на французском: «Le abeilles d’Aristбee» — «Пчелы Аристея»[33]) в постсоветское время уже не раз у нас переиздавалась. А «Эмбриология поэзии» вместе с примыкающими статьями с такой полнотой издается впервые (до этого: Париж, 1980).
Этот труд получил у Вейдле подзаголовок «Введение в фоносемантику поэтической речи». Фоносемантика, звукосмысл — термин, изобретенный автором для обозначения связи между звучанием поэтического слова и полем его значимостей в тексте. Тема, разумеется, одна из основных в изучении природы стиха, начиная, скажем, с «Проблемы стихотворного языка» Ю. Тынянова. Она неисчерпаема, и арсенал исследований все время пополняется под влиянием новых лингвистических теорий и новых поэтических опытов. (Сейчас близкой тематикой успешно занимается петербургский поэт и филолог Елена Невзглядова.) Главная прелесть вейдлевской анатомии стиха, на мой взгляд, — в интерпретируемых им поэтических иллюстрациях. Его тончайший слух выводит наружу то, чем не в состоянии овладеть рационалистические и позитивистские методики. «Чудесный стих в последней песенке русалок: „Поздно. Рощи потемнели. Холодеет глубина“ — никакому описанию сказанного им не поддается. <…> Мы только чувствуем, если умеем читать, что здесь, в конце „Русалки“, эти звуки, отбирая в словесных смыслах одно и отбрасывая другое, сулят — именно они, а не просто слова — вслушавшемуся в них зовущую, втягивающую, смертельную, может быть, сладость».
Вейдле, утонченно образованный автор, сам себя называвший «созерцателем» и «понимателем», мыслит как ответственный исследователь, а пишет как художник-эссеист, чужой в стане патентованных ученых-специалистов. Значительная часть его «Эмбриологии…» посвящена критике структуралистских методик Ю. Лотмана[34] и Р. Якобсона, их бессилию перед живым фактом конкретного поэтического высказывания, с присущим только ему «звукосмыслом», — критике, по-моему, совершенно неотразимой, а для меня и вполне ожидаемой, так как я не раз приходила к тем же мыслям самостоятельно[35]. Но эта критика, как с горечью замечал сам Вейдле, не получила никакого отклика у Якобсона (Лотману, понятно, ответить было бы трудней); да и теперь, уже трижды переизданную в России (до настоящего тома — в «Вопросах литературы», 1992, № 1 и в издании «Умирания искусства» 2001 года), ее спокойно пропустили мимо ушей. Еще бы. Вейдле, писавший не на терминологическом жаргоне, рассказывавший читателю притчи о царе Оксимороне и царице Ономатопее, злоупотреблявший в сугубо филологическом «дискурсе» сказовыми оборотами, печатавший статьи-главы своего труда не в каких-либо ученых записках, а в архаичном «толстяке» — «Новом Журнале», не мог быть признан достойным внимания оппонентом внутри избранного научного сообщества.
И. А. Доронченков, образцово прокомментировавший книгу, обозначил драму одиночества Вейдле в своем послесловии формулой «поиск собеседника», а самого автора назвал «маргинальным традиционалистом». Какое современное, своевременное словосочетание, приложимое также и к Марселю, к Левицкому и к тем, кто на их обочине. Собеседуют с ними сейчас редко, но есть, есть надежда на «провиденциального собеседника».
Светлана Семенова. Русская поэзия и проза 1920 — 1930-х годов. Поэтика — Видение мира — Философия. М., ИМЛИ РАН; «Наследие», 2001, 590 стр.
Взгляд на минувшую идеологическую, культурную и художественную эпоху уже глазами современного исследователя. Но в каком смысле современного? В том лишь, что новая пора свободы публичного слова позволила Светлане Семеновой, давней последовательнице учения Н. Ф. Федорова, не скрываясь и не тушуясь, писать с обобщающей точки зрения вечности, точки зрения смерти и воскрешения, точки зрения вселенскости (космизма) о всех тех, кого раньше изолировали друг от друга, рассортировывая по разным ячейкам. Охват книги беспримерен: поэты Пролеткульта и поэты новокрестьянские, Клюев и Есенин, Заболоцкий и обэриуты, Маяковский и Горький, Шолохов и Леонов, Пришвин и Платонов, Георгий Иванов и Поплавский, Газданов и Набоков.
33
Вейдле свободно владел четырьмя европейскими языками, но в отношении французского его смело можно назвать билингвом.
34
В отношении Лотмана живущий в «свободном мире» Вейдле проявляет немалый такт, высоко ценя его независимую позицию в подсоветском обществе, хотя оставаясь тверд в своих несогласиях.
35
Знать бы, когда я в середине 60-х писала статью «Слово и „музыка“ в лирическом стихотворении» (та же фоносемантика), что за горами-долами некто Владимир Вейдле уже блистательно продумывает те же проблемы! Сколь многое обесценил или сделал несбыточным наш обеспеченный «железным занавесом» провинциализм.