Между тем даже и независимо от того, что среди стихов попадаются просто замечательные (как «В заведеньице одном…» или «Парни, сдуру выпрыгнувшие на лед…»), весь кононовский текст, при такой-то его замысловатости и закодированности, поражает полным отсутствием позы, искренней жаждой донести, в форме ли стиха, в форме ли пояснений, свое неудобосказуемое послание, выдать добросовестную, без рисовки и мазохизма, интроспекцию, раз уж собеседнику, а значит, и читателю, это зачем-то нужно. Такая постановка своего «я» посреди щекотливых обстоятельств трогательна и аристократична даже. И этим путем рождаются куски прекрасной прозы — о Волге и Саратове, о коллизии с отцом, об «эмиграции» в Петербург и его ландшафтах глазами чужака. Доктор Золотоносов стимулирует и выслушивает все это без показного сочувствия, но с доброжелательным спокойствием, тоже в достойной позиции[36].
Экзотический эксперимент удался. Подоплека же его «травматична» (слово, которое я намеренно позаимствовала отсюда, говоря о пьесах Марселя) и, сказала бы я, элегична. Почему — особая тема, не вмещающаяся в заметку.
Сергей Золотусский. Соучастники и двойники. Книга стихов. М., 2002, 87 стр.
Сейчас я нарушу неписаный закон литературной этики — откликнусь на книжку, под кратким предисловием к которой стоит моя фамилия. На самом деле та страничка — слегка переделанная рекомендация, которую я давным-давно давала Сергею для вступления в Союз писателей. Он, готовя к печати сборник, пожелал ее снова опубликовать (та же заметка уже фигурировала однажды в его книжечке «Обожженное дерево», спаренной с другим поэтом). И то, что там написано, — относится к 80-м годам, когда поэт представительствовал от поколения «дворников и сторожей». А в «Соучастниках…» опубликованы и стихи самых последних лет, о которых я не имела понятия, пока…
Пока не случилось несчастье. Трагический уход из жизни Сергея, которому еще не было пятидесяти, наложился на весть о гибели Бориса Рыжего. Поэты не хотят с нами жить — вот что подумалось. Умозаключение, надеюсь, опрометчивое, но все же страшно.
Сергей Золотусский был истинный поэт, свободный телом и душой и выдыхающий эту свободу стихом. «Каждая душа живет только по тем законам, по которым она создана», — написал он в авторском введении к составленной им книжке, и, поэт андерграунда, он чаще всего зарабатывал на жизнь физическим трудом, чтобы ничто не мешало ему этим законам следовать. Подобно многим ранимым душам, он не принял постсоветской реальности, как не принимал советскую. (Одно из сильнейших стихотворений о «новой элите» — «Проситель»; я ни у кого не читала такой чуждой дидактике гражданской сатиры.) Дух его разрывался между угрюмой, но и благородной защитой самостоянья и тягой к «хоровому» и народному. И еще: между «Не воистину — повторяю — воскрес» — и «Ты только возьми, Ты только шепни, / Верни меня в свой шатер!». Одно из лучших стихотворений Сергея Золотусского — с кодой: «Я думал — шапку сорвало, / А покатилась — голова!» — уже зацитировано. Я же приведу строфы из позднего, почти последнего: «…Разум полнится слухом и зреньем, / Боль приходит как Богоявленье: / Множит эхом короткое „я“ / Сразу в трех временах бытия. / Пожелтелые рвутся страницы… / Так из клетки свободные птицы / Улетают в их прежнюю даль, / Прорывая плетеную сталь. <…> Ну и пусть, что осталось так мало: / Ты в свое убываешь начало, / И туманом плывет над водой / То, что было судьбой и бедой». Называется: «Перед смертью».
Жизнь была для Сергея непрерывным риском — риском как самым надежным источником поэтического. Но была ли — запрограммированной катастрофой? Как знать. Десятилетним мальчиком он сочинил: «За окном бушует ветер, / дождь в окно мое стучится; / жить не хочется на свете — / Богу хочется молиться». Тут поневоле задумаешься.
Но стихи — остались. Книга издана благодаря усилиям и средствам родных и друзей поэта.
Владимир Портнов. Избранные стихи. Цфат, 2002, 144 стр.
А вот не столь драматический привет из прошлого — от хорошего поэта и великолепного переводчика. Я как-то отрецензировала его сборник 1982 года «Равновесие», стихи из которого — на житейские (бакинский быт, казарма) и литературно-романтические сюжеты — «заворожили» меня («завораживает простота», — замечено поэтом о розе, о ее простодушной верности идее цветка) правдой немодного тогда, как и теперь, повествовательного реализма и «равновесием» между ним и, в стихах другого рода, авантюрами фантазии, гуляющей по эпохам и континентам. Завязалась переписка с этим бывшим бакинцем, потом ленинградцем. А дальше: его переезд в Израиль, затерявшийся след — и вдруг присланная по почте книга, куда вошло и знакомое уже, и новое, вернее, мною не читанное, — потому что совсем нового нет; на исторической родине, признается в письме поэт, сочинение стихов как отрезало, остались одни переводы.
36
Чего не скажешь о его статейке к столетию Николая Заболоцкого в «Московских новостях», 2003, № 16, где гениальный поэт, в послелагерном его периоде, изображен всего лишь жалкой жертвой невротических страхов, что и несправедливо (если вспомнить хотя бы «Бегство в Египет» и «Рубрука в Монголии»), и безвкусно.