К избранному старого поэта можно бы поставить эпиграф из Пастернака, предваряющий в книге один из верлибров, «Ты помнишь жизнь?»: «Все пытаю себя: / не нарисовал ли я слишком идиллическую картину / 30-х — 40-х годов? / Но закрываю глаза и вижу все тот же мир / странной нищей идиллии: / намытые полы, / веревки с развешанным бельем, / коммуналки и дворы, где жили одной семьей…»
Стихи, перечитанные десятилетия спустя, мне по-прежнему по душе, но лучше я порадую читателя дивным в своей простоте переводом из Жерара де Нерваля: «Где же наши подруги? / В этой жизни их нет: / Светит в ангельском круге / Им немеркнущий свет. / Там, за далью лучистой, / Голубой их приют. / Они Деве пречистой / Нынче славу поют. / О, любовь молодая, / Вся в цветах полевых! / Мы, подруг покидая, / Насмерть ранили их. / Смотрит вечность очами, / Все простившими нам… / Здесь угасшее пламя / Загорается там».
Светлана Бойм. Общие места. Мифология повседневной жизни. М., «Новое литературное обозрение», 2002, 312 стр., с ил.
Об этой книге легко начать разговор, зацепившись за цитату из стихотворения Владимира Портнова о коммуналках. Продолжу ее: «Мы создали свою жизнь <…> И была она оборотной стороной / того страшного и парадного, / что было где-то за нами или над нами. / И, может быть, — <…> она была не оборотной стороной, а лицом». Само это изображение коммунального быта — общее место, хотя и «хорошо темперированное», — и точно так же «Общие места» С. Бойм, профессора Гарвардского университета, — не только Common places (как назывался англоязычный, 1994 года, вариант ее книги, предшествовавший дополненному русскому), но и «места общего пользования», что вряд ли переводимо.
Я поставила эту книгу из модной области culture studies под двоящийся знак оценки отчасти под влиянием нелицеприятной рецензии эрудита Ильи Утехина («Критическая масса», 2003, № 1), который обнаружил у профессора много смешных ляпов, мною по необразованности не замеченных[37]. Но не только поэтому. Двойственная оценка соответствует непреодоленной двойственности самого сочинения. Автор, самостоятельно создавший русский перевод-версию, тем не менее не мог сгладить разницу между прежней и новой адресацией книги. То, что западному читателю или в новинку, или по крайней мере является ожидаемым подтверждением его предрассудков в отношении России, для русского читателя может обернуться труднопереносимой пошлостью (слово, которое как одно из туземных обозначений common place, подробно анализируется в труде наряду с банальностью, тривиальностью и китчем; а также бытом и мещанством). Например — пригодные исключительно для внешнего употребления, да и там, верно, навязшие на зубах рассуждения о «русской душе»: «„Русская душа“ не нуждается в „частной жизни“. У нее собственная гордость — коллективная»; «Русская душа — это Психея без психологии, внебрачная дочь немецкого романтического духа и русской литературы». И тому подобное.
Я согласна с И. Утехиным, которому самой интересной показалась «археология повседневности», построенная не на историко-литературном материале, давно перелопаченном другими, а на собственных наблюдениях и воспоминаниях (та же «коммуналка», «диссидентская» кухня, культура анекдота, бардовская песня). Однако не думаю, что лишь отсюда выкатывается, как выразился Утехин, «зерно смысла». Светлана Бойм — не только «научный работник» в весьма смутной и малонаучной области, но и отличный эссеист, мастер провоцирующего афористического стиля, который возбуждает мысль куда больше, нежели непременные ссылки на Мишеля Фуко и Юрия Лотмана. Приведу наугад: «Общее место — это мифическое пространство, из которого интеллектуалы постоянно изгоняют себя с тем, чтобы писать элегии и метафизические трактаты на темы утраченной общности». Или: «Вирус китча — это глобальное осложнение после тяжело перенесенной болезни модернизации». Или: «В субкультуре постмодернизма критика и борьба за вкус стали считаться плохим вкусом». На странице 278 я даже нашла определение стёба (наконец!) — не очень внятное, но все же лучше, чем таинственная неизъяснимость этого понятия.
37
Впрочем, даже я знаю, что слово «тривиальный» происходит от «тривиума», начального курса из трех дисциплин в средневековой школе, в его отличии от последующего «квадривиума», — а не от «перекрестка трех дорог», как захотелось Светлане Бойм.