— А что, если в пути, предположим, я найду интересный для себя материал, смогу ли я располагать собой? — спросил он как-то начальника экспедиции. — Как поступите, если мне захочется написать какую-нибудь протоку или утес?
— Придется высадить вас где-нибудь на косе. Потом будете догонять нас, — не то шутя, не то серьезно ответил Колосовский.
Шишкин задумался, вопрошающе посмотрел на него, словно говоря: «Как это понимать?» Но тут же услышал в ответ:
— А вы не удивляйтесь, Алексей Васильевич, я говорю это совершенно серьезно. На вашу творческую свободу посягать не собираюсь. Но прошу помнить, что вы участник экспедиции.
В то время Колосовский и сам не знал, как он поступит, если действительно возникнет необходимость оставить художников в пути. У него не было подобного опыта. План исследователей, стремящихся как можно скорее пройти расстояние по маршруту, никак не совпадал с творческим настроением художников. В то же время их участие в экспедиции было очень полезно.
— Я знаю только одно, — говорил в эти дни Колосовский, — самое интересное для вас впереди.
На готовых этюдах можно было узнать «сопку Надежды», высохшую протоку. А вот и живая хорская волна, наделенная оттенками, которые способен передать только живописец. Этюды, написанные обоими художниками, лежали рядом, однако по стилю, по манере письма это были разные вещи.
Василий Николаевич Высоцкий работал не отрываясь. В трудолюбии, в упорстве он не уступал своему старшему другу. Он тоже любил тайгу и не был здесь новичком. Вчера, поднявшись на «сопку Надежды», Высоцкий встретил дерево с собственной отметкой. Белила и кадмий, уцелевшие на коре ствола, напомнили ему о том, как шесть лет назад он впервые увидел отсюда хорскую панораму. Война прервала его творческие замыслы. Пять лет Василий Николаевич пробыл в армии. И вот в первое лето после демобилизации он снова за мольбертом. Прямо перед ним, шагах в пятидесяти, громадное кладбище деревьев, принесенных сюда рекой. Залом — это обычное для Хора явление — приковал внимание Высоцкого. Он пишет с увлечением, не выпуская изо рта погасшей трубки. Справа от него сверкает узкий заливчик с тихой, нагретой за день водой.
— Разве что-нибудь подобное можно увидеть в городе? — говорит он, кивнув в сторону заливчика, окаймленного кустами пышноцветущей таволги. — А вот и Лидия Николаевна идет!
Из-за кустов шагнула Мисюра. Она собирала береговую растительность. В руках у нее была гербарная папка. Мне показалось уместным заметить, что художник и в пейзаже не должен забывать человека.
— Безусловно! Я, например, думаю сейчас о большом полотне, — сказал Шишкин, — и напишу для него эскизы.
Лес дышал зноем. От камней, раскаленных солнцем, струился горячий воздух.
— Как вы можете сидеть здесь, товарищи? Ведь вы же добровольно уселись на горячую сковороду! — воскликнула Мисюра. — Моя сегодняшняя экскурсия дала мне пока что интересный папоротник. Что касается других видов растительности, то они здесь те же, что и в окрестностях Хабаровска. Вот если бы удалось найти иллекс-рогозу!..
— Это что еще за рогоза? — пробасил Шишкин.
— Иллекс-рогоза, или остролист, — это вечнозеленое растение. У него острые, продолговатые листочки, чуть сдавленные по краям. Растет оно в Приморье и, наверное, есть в верховьях Хора. Это растение вполне может заменить чай.
Мы пришли к палаткам вечером. Горел большой костер. Сидевший возле костра старик Василий Григорьевич Петрук, оказывается, был первым поселенцем Бичевой.
— Зверь тут лютовал, помню, — рассказывал старик. — Поодиночке за водой к реке боялись ходить. Так и шли гужом друг за дружкой. У нас там, на родине-то, в Каменец-Подольской области, лесов таких не было. Ну вот. А тут вон какая тайга. Видали, что делается? Мясо-то небось варите с той коровы, что волки вчера задрали?
Ему, первому жителю села, название для которого привезли с собой каменец-подольские крестьяне из деревни Бичевой, было что рассказывать. Он вспомнил, как протаптывали здесь первые тропы, как обживали тайгу. Летом к берегу приставали длинные узкие лодки, управляемые неизвестными и странными обитателями глухих лесов. По внешнему облику они походили не то на китайцев, не то на индейцев. И мужчины и женщины имели длинные косы, носили халаты с застежками на боку. Но, в отличие от китайских, халаты эти были расшиты цветной каймой с замысловатыми узорами, особенно у женщин. Во время движения по реке женщину всегда можно было видеть на корме бата[3]. Изо всех сил она отталкивалась шестом, продвигая лодку вверх по течению. Русскому человеку не могло не показаться странным, что женщины из племени орочен, как тогда называли здесь удэгейцев, несут основную тяжесть в пути, однако сами удэгейцы оправдывали это как обычное разделение труда. Так давным-давно повелось, что куда бы ни плыл бат, мужчина бьет острогой рыбу, а управлять батом не его дело. Жили эти люди раньше на морском побережье, потом пришли на Хор через перевалы Сихотэ-Алиня. Жизнь их была нелегка. Один ученый лесовод, до революции побывавший на Анюе, рассказывал, что видел целые стойбища удэгейцев, вымиравших в течение нескольких дней от эпидемии черной оспы.