Я спросила Миону: знает ли он, что стрелки Арсеньева отвязали тогда щенка, накормили его кашей и оставили у себя?
Старик засмеялся:
— Давно, давно был такой случай. Щенка оставлял. Потом не знаю, что получилось.
Миону был теперь уже стар, но силы не изменили ему до сих пор. Он еще плавал на оморочке, мог провести бат с грузом и ходил бодрой походкой. Безусое, гладко бритое лицо его запоминалось с первого взгляда своими необычными чертами: нос с горбинкой, выдающийся вперед подбородок, крутой взлет бровей. Миону был похож на индейца. Говорил он густым басом и смеялся заразительно весело. Маленькая племянница Джанси, краснощекая Юлька, сидевшая на руках у матери, смотрела на незнакомого дедушку с трубкой удивленными, округлившимися глазами. Старик вспоминал, как в другой раз он шел с Арсеньевым через хребты Сихотэ-Алиня в Хабаровск:
— Арсеньев большой человек был. Все знал. Он не любил продукты в мешках таскать. Мука, крупа, сахар — все в железных банках. Я помню, так дело было. Через перевал шли в Хабаровск. Около реки встретили военных. Это, наверно, которые хозяева границы, да? Они говорят: «Стой! Куда ходи?» Они думали, что мы контрабанка таскай. Арсеньев говорит нам: «Давайте, ребята, покажите военным, чего тащим». Они все-все посмотрели. Потом Арсеньев свои бумаги показал. Он веселый был. Так говорил им: «Моя всегда такой контрабанка таскай». Тогда военные руку ему крепко давали: «Ходи, капитана!..»
— Вот вам, пожалуйста, живая история, — сказал мне один из братьев Джанси, учитель Удзюлю, кивая в сторону рассказчика.
— А как вы теперь живете, Миону?
— Живем на Анюе, в колхозе, — с достоинством ответил удэгеец, отхлебывая из стакана кисель. — Вот пришли сюда, немножко соскучились. Она сильно соскучилась… — Миону посмотрел на жену.
Яту улыбнулась. Это была маленькая и кроткая женщина лет пятидесяти. С ней у Джанси были связаны тяжелые воспоминания детства.
— Я вот как раз недавно главу про нее написал, — сказал Джанси, поднимаясь со стула. — Потом прочитаю.
— А может быть, лучше сейчас? Пусть послушают все.
— Надо пообедать сначала, — вмешалась хозяйка. — Потом будем читать, слушать…
Надежда Ивановна поставила на стол пельмени в фарфоровом блюде, принесла салат из свежих огурцов, жареную рыбу с зеленым луком, яичницу, творог со сметаной. В стаканах остывал брусничный кисель. Хозяйка умела готовить и любила угощать. За этим столом частенько собирались родственники, друзья. У Джанси всегда кто-нибудь гостил. Приходили старики и старухи, годами жили племянники, приезжали приморские удэгейцы с Самарги, из Тернейской бухты.
Сегодня был выходной день. Потому-то и оказались здесь: руководитель бригады плотников Санчи Батович, колхозный бухгалтер Семен со своей женой Зоей — заведующей детскими яслями, учитель Удзюлю. Все братья были коммунистами, все во время войны служили в армии, а потом пришли домой и стали работать. Я взглянула на их мать Яробу. Она молча курила трубку, посматривая то на одного, то на другого сына. Эта старая женщина, видевшая немало горя под сводами дымной юрты, теперь была счастливой матерью.
— Я прочитаю вам главу про нее. — Джанси посмотрел на Яту и улыбнулся. — «Мангмукэй»[13]…
Он отодвинулся от стола вместе со стулом. Сел ближе к окну. Удэгейская речь полилась певуче и мягко.
Перед слушателями встали картины далекого прошлого. Сукпайские горы, покрытые горелыми лесами. Одинокая, дырявая юрта на берегу Сукпая. Охотничьи тропы, быстрые реки, по которым бежало детство Джанси. Как хорошо он помнил мудрые сказки бабушки, простые, незатейливые песни Яту! «Мангмукэй» — так называли Яту в семье Кимонко. Она ведь была нанайкой, а нанайцы звали Амур — «Мангму». Яту привезли с Амура в обмен на девочку Аджигу, бабушкину дочку, которую украл нанайский торговец Пуга. Яту стала женой дяди Ангирчи, а потом овдовела. Ангирчу убили маньчжурские купцы в страшную морозную ночь. Тогда, спасаясь от смерти, вся семья Кимонко бежала подальше в тайгу. Шли в темноте друг за другом, увязая по колена в снегу. Мать несла маленького Санчи. Джанси бежал следом за бабушкой. В лесу, под большой елью, ночевали. Костер разводить было нельзя. Боялись, как бы купцы не заметили. Яту набросила на всех одеяло. Сама дрожала от страха и холода так, что медные бляшки, нашитые у нее на халате, звенели. Бабушка заставила убрать эти бляшки. Яту отрывала их, отгрызала зубами. Страшная это была ночь…