В эту ночь мы долго не могли уснуть. После ужина, пока в палатке горела свеча, и записывала в полевой дневник события за день. Лидия Николаевна и Надя полушопотом о чем-то беседовали. Когда свеча, растаяв, поплыла на камень, Надя зевнула.
— Ой, как я устала, товарищи! — И натянула на себя одеяло. — Руки болят от шеста.
В соседней палатке заплакал младший сынишка Батули — Яша. Лидия Николаевна вздохнула:
— Такая меня тоска охватила сегодня. Вы знаете, все время думаю о своем сыне. Ужасно тоскую. Он ведь остался с бабушкой. Как они там?..
— Не волнуйтесь: вот дойдем до устья Сукпая, развернем рацию, и можете дать домой радиограмму. Спите спокойно. Вы завтра дежурите по кухне. Что будете готовить? Люди жалуются на однообразие пищи. Говорят, что консервное мясо надоело. Может быть, ленков поджарите? Василий сегодня поймал штук десять хороших ленков.
— Ох, этот Василий какой гордый! — полусонно заговорила Надя, поворачиваясь на другой бок. — Гордый и насмешливый. Иногда я даже не знаю, как с ним заговорить.
— Нет, Вася — молодец, — возразила Лидия Николаевна. — Вы посмотрите, какой он старательный. Он же совсем мало отдыхает. Ну, скажите, кто его просил сегодня за рыбой итти? Он так устал за день. И все-таки вечером рыбачить пошел. Вот с Шуркеем действительно трудно разговаривать. — Лидия Николаевна приподнялась на локте. — Вы бы послушали, как Шуркей сегодня ругался, когда пришел к нам на помощь. Он же сам опрокинулся вместе с батом. Злой был… ужасно.
Шуркей воспитывался без родителей. Жил у старшего брата, у дяди. В школе не доучился — бросил, стал рыбачить, ходил на охоту вместе со взрослыми охотниками. Батули приютил его как племянника. Галака относилась к нему с материнской нежностью, хотя нередко встречала его угрюмый, недоверчивый взгляд. Но сердце у него было отходчивое, и в ответ на доброе слово он мог быть послушным. В экспедицию он пошел весьма охотно, так как представлял себе наш поход чем-то вроде развлечения: беседы у костра, охота на зверей для научной цели, радиопередачи, наконец новые люди, с которыми просто интересно побыть вместе, понаблюдать за ними со стороны. Шуркей не сразу понял, что был в экспедиции не просто лодочником, батчиком, но членом коллектива.
Однажды рано утром, после того как, спешно позавтракав, мы свернули палатки и стали укладывать вещи, чтобы двигаться дальше, на берегу разыгралась неприятная сцена. Старик Маяда, сидевший у костра, возбужденно разговаривал с Шуркеем. Тот в запальчивости кричал изо всей силы, размахивал руками, стоя перед костром и лихо отплевываясь.
Лидия Николаевна подошла ко мне встревоженная.
— Идите, пожалуйста, узнайте, что там Маяда с Шуркеем не поделили. — Она рассмеялась. — Вот, действительно, старый и малый связались друг с другом… Надо же собираться, а Маяда никого не слушает. Поговорите с ним, узнайте, чего он хочет.
Маяда сидел у костра, скрестив ноги. Всклокоченная голова его была опущена вниз; руками он обшаривал высохшую за ночь траву под берестяным ковриком.
— Трубку потерял, — сказал Шуркей, усмехнувшись. — Потерял и говорит, что я взял. На чорта мне его трубка!
— Стыдно так делать, — заговорил на своем языке Маяда. — Ты сидел тут рядом, трубка на камне лежала. Ты ушел, трубки не стало. Зачем взял? В кусты забросил, наверно?
— Не брал я, — решительно сказал Шуркей, шагнув ко мне навстречу. Садза, садза![18] — уверял он, приложив руку к груди. Плутоватое скуластое лицо его расплывалось в улыбке.
— Хорошо. Мы тебе верим, Шуркей. Но зачем ты кричал? Нельзя так грубо разговаривать со старшими. Это нехорошо. Понимаешь?
— Он всегда такой, — безнадежно махнул рукой Маяда.
— А вы, Маяда, поищите трубку хорошенько. Давайте быстрее все поищем. Может быть, она где-нибудь тут лежит? Надо посмотреть как следует.
— Вот, действительно, потеря… — заметил Нечаев, подошедший к нам. — Небось лежит у него где-нибудь в кармане… Смотрите, солнце-то как высоко поднялось. Что же мы из-за трубки будем до обеда здесь стоять?
— Не могу итти без трубки. Пусть отдаст, — настаивал между тем старик, косо поглядывая на Шуркея.
Тот уже молча обстругивал шест, еле сдерживаясь от гнева. Я наклонилась к старику:
— Так вот, Маяда, вы знаете, что Шуркей не брал вашу трубку? Зря вы на него сердитесь.
— Почему так ручаешься за него? — спросил Маяда, приподымаясь на колено.
— Если человек говорит: «Не брал», — надо ему поверить. Мы должны верить друг другу. Иначе в экспедиции нельзя. Понимаете?
— Как можно верить этому парню? — возмущался старик, видя, что Шуркей улыбается.