За стеной слышатся голоса. Ночью, когда все умолкнут, можно будет писать. Я выхожу в переднюю и слышу голос Шуркея:
— Давай туза козыриного! — Он смотрит на Василия злыми глазами. — Конечно, так все время будем на дураках… — И, хлопнув карты о стол, бросает игру.
— Зачем так делать? — возмущается Дада, видя, что Шуркей выходит из-за стола.
— Из-за стола не выходить! — Мария Ивановна несет посуду. — Сейчас будем ужинать. Куда ты, Шуркей? Вот видите, игра не доводит до добра.
— Горячий парень, — улыбается Василий, глядя на своего партнера. — Шуркей! Как дальше жить будешь, такой задиристый, а?
— Да ну вас! — Шуркей машет рукой и садится на пороге. Он уже смеется.
Динзай, все время наблюдавший за игроками, укоризненно качает головой.
— Не могу понять интерес. В карты играть не люблю. Так, немножко другой раз играешь подкидного. Есть которые люди сильно играют. Еще есть, которые гадают там всяко, разную чепуху, это я не признаю.
— Ох, Динзай, наверно, немножко сулеси[24] есть?
Федор Иванович шутя грозит ему пальцем:
— А помнишь, как ты гадал Зине? Товарищи! Это же умора…
Ермаков расхохотался. Динзай часто-часто заморгал, заулыбался, стал, заикаясь, оправдываться:
— Ну, это какое гаданье… Надо было проучить.
— Знаете что, друзья, — вмешалась Мария Ивановна, — довольно вам, садитесь за стол, мне уже надоело вас приглашать… Федя! — обратилась она к мужу. — Перестань, пожалуйста, люди есть хотят…
Но Федор Иванович не унимался, и, когда все уселись за стол, он опять нарушил молчание:
— Нет, я все-таки расскажу. Вы знаете, товарищи, у нас была одна повариха. Звали ее Зиной. Друг Динзая в нее влюбился. Ну чего ты, Динзай, не про тебя ведь. Стал к ней свататься. Она говорит: «Убей трех сохатых, тогда пойду за тебя замуж». Он пошел на охоту. Убил сперва одного, да, Динзай? Потом еще двух. Идет к Зине с победой, как говорится. Да. Она засмеялась — и снова отказ. «Убей трех медведей, тогда буду твоей женой». Друг опять пошел в тайгу, убил трех медведей — и к Зине. А она стала перед ним и улыбается: «Вот, говорит, пойду за тебя замуж, когда рак на горе свистнет…» Вы понимаете? Этот друг ходил по сопкам и слушал, а потом спрашивает Динзая: «Что такое, сколько хожу, слушаю. — почему рак не свистнет?» Динзай, конечно, рассказал ему, в чем дело. Тот понял и скрылся куда-то. А надо вам сказать, что эта Зина была женщиной суеверной. Я говорю ей: «Попроси Динзая, чтобы погадал тебе. Он умеет». Вот она пристала к нему: погадай да погадай. Динзай разложил на столе карты, как полагается, а потом говорит ей: «Все, что твоя башка мало-мало варит, что маленько соображает, все будет исполняться…»
— Хорошо рассказывает Федя, — кивнул Динзай Колосовскому.
— Да, Федор Иванович — мастер повеселить…
— Это что! — возразил Ермаков. — Вот сейчас мы Сиду попросим исполнить один номер… Вот это да!
«Номер», о котором говорил Ермаков, Сида показал нам после ужина, когда женщины убрали посуду и сели за стол, а мужчин ызадымили трубками, козьими ножками, раскуривая табак Сиды. Невозможно было усидеть в соседней комнате, и я на минуту вышла оттуда, едва послышался топот ног, лязг железа. Сида кружился по комнате, согнувшись. Приговаривая: «Сок, сок, сок!» — он ударял деревянной ложкой о крышку кастрюли, приседал на пол и снова вставал. Это был шаманский танец. Сида исполнял его с серьезным лицом, но все хохотали, видя, как он передразнивает шамана. Даже Дада рассмеялся и захлопал в ладоши, когда Сида изобразил, как шаман, отправляясь в «царство теней» разыскивать пропавшую душу, находит соболиный мех и довольно солидный кусок материи.
— Здорово, здорово! — кричал Василий. — Это надо на сцене исполнять.
— Вы видите, какой талант у нас пропадает, — задорно подмигивал Ермаков.
Сида сидел на табуретке, обмахивал лицо платочком и улыбался.
Ночью Колосовский принял из Хабаровска радиограмму, в которой сообщалось о том, что студенты медицинского института Юрий Мелешко и Надя Жданкина должны немедленно возвратиться в город, чтобы не опоздать к началу занятий.