— Здесь чорта живи, — и по-удэгейски прибавил: — Какзаму чжугдэ[30].
Я засмеялась, а Дада отвернулся и стал торопить нас итти дальше.
— Очень удобное место для ночлега, — сказал Колосовский, спустившись вниз. — Смотрите, сколько дров! Давайте здесь остановимся.
Но Дада запротестовал:
— Нет, здесь не могу ночевать. Надо итти дальше.
— Почему?
— Нельзя. — Он кивнул в сторону гранитной скалы.
Мы переглянулись и не стали ему перечить.
Позже я все-таки спросила Даду, в чем дело.
— Утесы Мэка слыхала? Арсеньев ходил туда. Плохо было.
В сентябре 1927 года Арсеньев совершал свое последнее путешествие по уссурийской тайге. Достигнув водораздела между рекой Хор и реками Мухэнь, Немпту и Пихца, знаменитый писатель и путешественник очутился перед весьма любопытной загадкой, которую представляли его взору скалы на горном отроге между реками Мэка и Нефикцы.
Вдвоем с А. М. Кардаковым они решили добраться до скал и с высоты птичьего полета осмотреть страну, в которую проникли со стороны реки Пихцы.
Когда Арсеньев заявил сопровождавшим их орочам о своем намерении, те заволновались и четверо из них наотрез отказались итти. Они боялись злых духов.
«Я стал подшучивать, — пишет Арсеньев, — над чортом и иронизировать по его адресу. Тогда ороч П. Хутунка серьезно просил так не выражаться, а то «будет худо».
«Ходи-ходи, — говорил он, — как будет, так и ладно, а ругаться не надо!» Пришлось уступить! Часам к четырем пополудни мы подошли к скалам. Величественное зрелище представилось нашим глазам. Семь гранитных штоков высились кверху. Они действительно имели причудливые формы. Один из них был похож на горбатого человека, опирающегося рукою на голову какого-то фантастического животного, другой — на старуху, одетую в длинную мантию, третий — на гигантскую жабу, четвертый — на нож, воткнутый черенком в землю, и т. д.
Когда мы приближались к ним, какой-то большой зверь бросился в сторону, а затем мы увидели медведя, который тоже пустился наутек… Какое-то особое напряжение чувствовалось в этих скалах, принявших столь странные очертания. Многие века прошли мимо, а скалы и поныне стоят незыблемо, как бы окарауливая сопки и потому нарочно забравшись так высоко. Я поймал себя на том, что на меня утесы Мэка произвели неприятное впечатление. Не хотел бы я быть здесь в одиночестве…»
Так вот в числе двух проводников, которые отважились итти к утесам Мэка, был и Дада. Вскоре после того, как они посетили эти скалы, Дада заболел не на шутку и приписывал это исключительно своей вине перед горным духом. Но ведь это было давно. Неужели и сейчас Дада верил, что в этой горе живет чорт? Когда я спросила его об этом, он замялся.
— Не знаю. Так наши старые люди говорили, такие горы страшно.
— Как-то нескладно получается, Дада, — мягко журил его Колосовский. — Ты лучший стахановец в колхозе, а держишь в голове такую чепуху. А если мы расскажем твоему сыну о том, как ты горы испугался, будет смеяться, наверное?
— Как хочет. Не знаю. Пускай смеется, — махнул рукой Дада.
Очевидно, сила привычки, боязнь нарушить законы предков еще смущали старика. Желая прекратить расспросы, Дада, месивший тесто для лепешек, попросил меня найти несколько колышков, чтобы вбить их в землю и укрепить палки, на которые он бросил тент. Надвигалась большая, темная туча. Динзай разложил огромный костер.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Уссурийская белка. — Пешком по тайге. — Шумный ключ. — В поисках жень-шеня. — Последний бат.
Туча прошла стороной, ветер разметал ее в клочья, и над нашими головами прошелестело лишь несколько крупных капель.
Ночь была лунная, звездная. С непривычки под открытым небом, без всякого шатра, спать как-то неприятно. Все кажется, что сбоку подкрадывается зверь. Несколько раз я поднималась и подкидывала в огонь сухие палки. Из палатки Колосовского, из-под тента, где спали Дада и Семен, доносился храп. По ту сторону реки лежала большая черная коряга. Вода об нее билась, и от этого стоял ровный шум, как будто где-то работала мельница.
Под утро стало прохладно. На рассвете Дада разбудил меня протяжным зовом из, берестяного рожка. Он ходил по берегу и манил изюбря. Только теперь я разглядела, что сплю около небольшого ручья. Ручей шелестит у самых ног, пробираясь по камешкам. Перед глазами — два небольших дерева: ива и ольха. С ветки на ветку прыгает белка. Хитрая, шустрая зверушка затаилась в ветвях, как только услышала шум. Дада идет и целится в нее камнем. Белка прыгает с одного дерева на другое. Пушистый хвост ее мелькает в ветвях, черные глазки испуганно смотрят вниз. Дада продолжает кидать в нее камни. Я прошу его не делать этого, но охотником уже овладел азарт: он яростно взмахивает рукою, сменяя один камень другим.