— Конечно, правильно.
Динзай не принимал участия в беседе, но слушал, увлеченный рассуждениями Колосовского. Когда стал накрапывать мелкий дождик, он набросил тент на четыре шеста, вбитые в землю Семеном. Колосовский заявил, что готов уступить мне свою палатку. Но я отказалась. У костра было гораздо теплее. К тому же дождь прекратился.
Ночь опрокинула над нами черную шапку без звезд. Искры от костра гасли под мохнатыми лапами елей. Из глубины леса тянуло сыростью. Утром я проснулась от холода. На огне догорали последние головешки. Пришлось подбрасывать ветки. Меж тем удэгейцы спали без рубах, укрываясь тонкими одеялами, босые ноги их едва не касались травы, обильно усыпанной росою. Когда я сказала, что мне нездоровится, Дада покачал головой:
— Манга![32] Зачем сегодня в сапогах спишь? Так нельзя. Давай сюда улы.
У меня были с собой запасные охотничьи улы из кабаньей кожи. Дада постелил в них травы «хайкты» и подал мне, говоря:
— Надевай!
Однако в улах итти было неудобно, так как уже начинал накрапывать дождь. Пришлось переобуться. Вскоре я почувствовала преимущество сапог перед этой легко промокающей обувью. В сапогах можно было итти вброд через ключи.
Дождь моросил весь день. Все в лесу пропиталось водой. Достаточно было прикоснуться к кустам, чтобы намокнуть. Ельник стал угрюмым. Хвоя поседела от обилия влаги. Опавшая листва прилипала к подошвам, сапоги скользили так, что опасно было проходить по стволам через ключи.
Но вот дождь перестал — и сразу посветлело. Динзай взобрался на самую высокую ель, чтобы оттуда осмотреть долину. За ним последовал Колосовский. Он так же ловко поднимался вверх по сучкам и, достигнув вершины, пристроился на одном из них напротив Динзая. Я не заметила, как Динзай перемахнул оттуда на стоявшую рядом ель и спустился вниз, опередив Колосовского.
— До перевала осталось немного, — сказал Колосовский, снова надевая на плечи рюкзак.
В этот день вместо темных ельников перед нами неожиданно открылись чистые, ровные поляны. Как будто кто-то нарочно приготовил здесь посадочные площадки для самолетов. Это были естественные площади в виде прямоугольников, окруженных березовым лесом вперемежку с хвойным. Повидимому, когда-то здесь было дно озера. Об этом свидетельствуют каменистая почва, окатанные галечники. Теперь почва покрылась густым багульником, пятнами ягеля и сфагнума, разнотравьем. По берегу ключа серой полосой зашелестел высокий вейник. Кое-где стали появляться кусты черной смородины.
Широкое, неохватное небо сияло над головой. Казалось, что вот сейчас где-то за желтеющим перелеском развернется проселочная дорога, затарахтят телеги… Но увы! Так мы прошли шесть площадок и снова углубились в чащу. При этом дважды пересекали ключ. Во второй раз я уже не смогла итти вброд, так как ключ оказался глубоким. Остановилась в раздумье: как быть? В эти дни температура воды опустилась до шести градусов.
— Зачем разуваться? Вода холодная. Идем. Я вас проведу.
Динзай быстро пробежал по берегу, но не нашел более удобной перекладины. Оценивая обстановку, он рассудил: вдвоем итти по этой жиденькой березе мы не сможем одновременно — дерево не выдержит; есть другой выход. Несмотря на мои возражения, Динзай предоставил мне возможность итти по валежине, а сам погрузился в воду и шел со мной рядом, держа меня за руку. Разбухшие от воды сапоги скользили, и это не прошло даром. На самой середине ключа, когда вода поднялась Динзаю выше пояса, я хотела сказать, что нужно вернуться и найти другое место, но в тот же момент свалилась в воду, увлекая за собой и Динзая.
— Другой медведь гораздо легко ходит, — сердился удэгеец, видя, что я смеюсь.
Мы стояли на берегу, оба мокрые, озябшие.
— Я прямо не знаю теперь, что делать. Надо костер.
Но так как до вечера оставалось немного, к тому же опять зарядил дождь, мы решили итти и в ходьбе разогрелись. В этот день мы совершенно не разводили костра, только два раза присаживались отдохнуть, пожевать лепешек, и до самого вечера никто из нас не заговаривал о еде. Зато с какой радостью Динзай вечером устраивал костер! Он натаскал больших валежин и развел костер такой высоты, что самый ловкий спортсмен не смог бы перепрыгнуть его не задевая. Тем временем Колосовский снова подвесил психрометр на ближней ели.
В сумерках дождь перестал. Костер горел ярко. Огненные блики прыгали по белым скатам палатки нашего «занге», освещали шалаш Дады, поверх которого старик уже набросил тент, быстрые руки Семена, месившего «сило»; согнутую фигуру Динзая, искавшего иголку, мой дневник, уже раскрытый на последних страницах. Писать было жарко. Пришлось отодвигаться все дальше и дальше от огня.