Он хмыкнул. После тех форм близости, которым они только что предавались, такая вдруг стыдливость. Взгляд исподлобья. А, вот в чем дело, опять заманивает в свою ловушку. «Ну, что же ты мне не даешь спокойно одеться?» Медлительное, но все нарастающее разгорание.
– Ну, вот вы опять, сэр, – проговорила она, как бы пытаясь томной уловкой свалить на него то, в чем она сама была повинна. Он уже заметил, что она во время секса переходит на «вы», то есть использует «sir» и сослагательное наклонение глагола «will». – Вы же собирались слушать дальше откровения бедной Норы.
– Вам ничто не мешает, мэм, продолжать свой рассказ, – сказал он, начиная свое «опять».
Она удивилась:
– Вы полагаете, что я могу продолжать рассказ о бедной Норе, когда вы вот так меня лягушкой под собой распластали?
Он был настойчив:
– Я должен все знать об этой бедняжке, которую так мучают мужчины!
Она стала продолжать.
В принципе, самая драматическая глава уже рассказана. Остались лишь рутинная академическая карьера да археологические экспедиции к Полумесяцу Плодородия. Четыре года назад Нора познакомилась на Кипре с бейрутским молодым человеком по имени Омар Мансур. Они отправились вместе в Париж и вдруг поженились.
– У них есть дети? – спросил он с некоторым нажимом.
– У нее есть десятилетний сын, он воспитывается в Швейцарии.
– Кто его отец? – Снова конвульсия ревности пронзила его тело от макушки до всех кончиков.
– Хотела бы Нора знать! – пробормотала она. – Может быть, какой-нибудь шофер из экспедиции.
Эта женщина определенно знает, как свести меня с ума!
– А как зовут мальчика?
– Она дала ему свое имя, он Бобби Корбах, с вашего позволения.
– Хотел бы я быть его отцом, – неожиданно для самого себя произнес он.
Она уронила лицо в подушки, ее кулаки то сжимались, то разжимались, тело ее трепетало, она старалась подавить вопль. Он между тем продолжал свою любовную тяжбу, и мысль о завершении оной не посещала ни его башку, ни его член.
– Простите, сэр, – прошептала она, задыхаясь. – Вы не могли бы рассмотреть возможность завершения этого сокрушительно долгого совокупления? Во-первых, вы можете опоздать к своему рейсу, а во-вторых, мое влагалище кровоточит, ай эм эфрейд.[132] Неужели вы были, сэр, таким же мощным с другими женщинами, мэй ай аск?[133]
– Совсем нет, – ответил он. – Редчайший феномен тому виной, мэдам. Я просто встретил мою женщину, и она перетряхнула все мои тайные уголки, очевидно. Кажется, я просто завершил мой подсознательный поиск женской половины моей онтологической сути, вот в чем дело. Я просто люблю вас всеми мельчайшими клетками моего тела и сознания, мэм.
Когда это все-таки пришло к концу, они оба взглянули на часы и увидели, что есть еще минут двадцать для невинной нежности. Она целовала и ласкала мокрый и скользкий склон его головы.
– Мой милый избранник, если бы ты знал, как я люблю тебя, но особенно почему-то твою лысую голову!
– Ты знаешь, я очень рано, еще в юности, начал быстро лысеть. Тому виной, как мне кажется, был один курьезный случай в моем подростковом возрасте. Я был чуть не убит внезапно обрушившейся мне прямо на голову, моя любимая, пудовой люстрой.
Она схватила его за руку, уставилась в глаза, как будто воочию увидела эту драму экзистенциализма, и потребовала подробного рассказа. Он с блуждающей улыбкой, на полусерьезе, рассказал, как сидел в столовой с учебником физики, будь он неладен, слушал увертюру к опере Кабалевского «Кола Брюньон», когда вдруг начисто вырубился из своей жизни.
Она дрожала.
– Да что с тобой, дарлинг? – испугался он.
– Это не люстра была, Саша, – впервые она назвала его русским уменьшительным, – неужели ты не понимаешь, что это кто-то сзади тебя хотел убить огромной палкой?
Он закричал, точнее, как бы взвыл. Теперь уже он уперся ей в глаза, словно хотел там увидеть то, что, очевидно, всегда держал в уголке подсознания: подходящего сзади с палкой Николая Ивановича Ижмайлова.
– Как ты могла увидеть эту большую палку? Ты – ясновидящая, что ли? – Он рассказал ей о той самшитовой палке. Небольшое затруднение вызвало слово «самшит», которое по-английски звучало, как «некоторое количество говна», но вдвоем они благополучно выбрались из этой языковой ловушки.
Нора вдруг обняла его то ли как мать, то ли как старшая сестра:
– У меня раньше никогда этого не было ни с кем. Иногда мне кажется, что я без слов читаю тебя, читаю даже то, чего ты сам в себе не прочтешь.
Ну, хорошо, это все кончилось, а через час и их встреча подошла к концу в аэропорту «Даллас». Посадка на «Юнайтед»
уже началась. В толпе Нора заметила группу знакомых мужчин и женщин, которые бросали на влюбленных исключительно любопытные взгляды.
– Тут народ из «Пинкертона», физики и генетики, – сказала Нора. – Хочешь познакомиться?
Физиков и генетиков по каким-то причинам пожирало безумное любопытство, они приближались.
– Привет, ребята! Я просто провожаю моего приятеля, – сказала им бойко Нора. – Знакомьтесь, Алекс Корбах, знаменитый театральный режиссер из Москвы!
– О, московский театр! – с уважением вздохнул ученый народ.
– Простите, ребята, нам нужен момент интима, – тем же тоном сказала Нора.
Физиков и генетиков дважды не надо было упрашивать, они немедленно отступили с сияющими от удовлетворенного любопытства лицами.
Что может быть прекраснее влюбленного лица Норы и ее фигурки в твидовом пиджачке и с шарфиком через плечо, что может быть грустнее, чем разлука?
– До следующего воскресенья, – сказал он, а сам не мог даже представить, что сможет без нее прожить семь дней недели.
– Неужели приедешь? – прошептала она.
– Можешь не сомневаться.
С некоторым напряжением она задала вопрос, который давно уже вертелся у нее на языке:
– Саша, а деньги у тебя есть?
Он пошутил:
– Ты знаешь хоть одного Корбаха без денег?
Так на этой не очень-то удачной шутке они и расстались.
4. Союз богатых
Плывя над облаками с востока на запад, он выиграл несколько часов и в результате умудрился даже немного поспать в отеле «Кадиллак». Утром брился, предвкушая, как из «Колониал» позвонит Норе в «Пинкертон». Потом вкушал ее сандвичи, которые она уложила для него в небольшую панамовскую сумочку: испанская почти черная ветчина, переложенная бельгийским эндивием, лососина с корнишонами, в общем лучше, чем у «Католических братьев». Пока ел, несколько раз поцеловал сумочку. С этой сумочкой через плечо он был похож вчера на обычного пассажира, а не просто на идиота. Там внутри было что-то еще, кроме сандвичей. Копнув, обнаружил две первоклассные рубашки, по всей вероятности, из гардероба мистера Мансура. Следующий раз надо будет проявить к нему побольше непредвзятости. Впрочем, может быть, и он позаимствовал для своей блонды дюжину трусиков из гардероба супруги. Так что мы квиты, Омар, обойдемся без непредвзятости. Еще глубже копнув, он нашел пятьсот долларов смятыми бумажками. Сунула в последний момент, грабанула весь «кэш»,[134] который был в доме. Богачки вроде Норы Мансур с чистоганом не ходят. Впрочем, это может вызвать неожиданные трудности. Нечем заплатить жиголо за хорошую трахтовку. Не чек же выписывать какому-то ебарю. Гад, сказал он себе, вы настоящая свинья, Александр Яковлевич, не можете не обосрать все вокруг, даже ваше собственное счастье, ублюдок и перверт, не могущий оценить человеческую любовь и женскую склонность защитить любимого.
И все-таки, сказал он себе с конвульсивным выражением лица, гротескно отражающимся в чайнике, и все-таки ты не можешь принять от нее помощь, не можешь дать ни малейшего шанса подумать, пусть против воли, что она помогает вялому русскому невротику за его эротику. Снова чувство полной беспомощности охватило его. Если я хочу ее видеть каждую неделю, мне не избежать раскрытия моей жалкой жизни, то есть полного унижения.
Угнетенный и затуманенный этими мыслями, Александр отправился утром на работу. Все было кончено, от молодости ничего не осталось, да и любовь была под безжалостными вопросами со стороны всего, что попадалось на пути его дребезжащей машины: пальм, небоскребов Сенчюри-сити, рекламных щитов с их шаловливой абракадаброй. Он не знал, разумеется – как и мы не знали до предыдущей страницы, – что с каждой милей он приближался к новому повороту своей американской судьбы.