На студии «Пайнхэм» царила тишина, но не безмолвие. Когда огромная луна поднялась во всем своем величии над павильонами, ее ласковые лучи осветили головы двоих людей, которые стояли на подъездной дороге.
Один был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках и с весьма изысканной манерой выражаться.
– Смотрите, – сказал толстяк. – Это просто бомба! Это изумительно! Это грандиозно! Это колоссально! Боже, это побьет все рекорды по кассовым сборам отсюда и до Саут-Бенда, штат Индиана.
– Я рад это слышать, мистер Эронсон.
– Боже, – сказал толстяк, – вы и половины не услышали. Вы видели вчера финальные кадры?
– Нет, мистер Эронсон.
– Ну так посмотрите. Окончание битвы при Ватерлоо, так?
– Да, мистер Эронсон.
– Герцог Веллингтон лежит раненый на походной кровати. Сэм Макфиггис уже и стихи сочинил для этой сцены. Начинаются так: «И грядущее стараясь взором убивать…»
– «Проникать», мистер Эронсон.
– То есть как «проникать»?
– «Проникать», мистер Эронсон, а не «убивать». Боюсь, что мистер Макфиггис не является автором этих строк. Они из стихотворения Теннисона «Замок Локсли». Текст звучит так:
– Ну хорошо-хорошо, если вы настаиваете. Вот смотрите-ка, герцог Веллингтон, так? Крупный план и постепенное затемнение… Я считал, что это и есть финальные кадры. А вот и нет. Дальше следует выход из затемнения на общий план военно-морской верфи в Портсмуте.
– На общий план чего, мистер Эронсон?
– Ну я же говорю – военно-морской верфи в Портсмуте. Дальше крупный план Уинстона Черчилля в котелке и с сигарой. Все в просмотровом зале, понимаете, начинают ликовать, и аплодировать, и кричать…
– Но мистер Эронсон…
– Я вам говорю! Затем самые что ни на есть динамичные кадры. Линкоры в действии, крупные планы орудий, пикирующие бомбардировщики, лодки устанавливают мины в какой-то нелепой на вид бухте. Боже мой, это шедевр, ведь так?
– Но мистер Эронсон…
– И вот где-то на десятой минуте просмотра я наклоняюсь к Оукшотту Харрисону и говорю. «Слушай, – говорю, – просто гениально. Грандиозно! Колоссально! Но что-то как-то много всего. Может, что-нибудь вырезать?» А он: «Мистер Эронсон, не стану лукавить: я этих сцен не снимал». Я говорю: «Не снимал?» А он: «Мистер Эронсон, если уж совсем начистоту, я понятия не имею, откуда они взялись в картине». Представляете?
– Да, мистер Эронсон.
– И тут вдруг откуда ни возьмись врывается Том Хэкетт из «Альбион филмз» и начинает подпрыгивать и надрываться: «Вы своровали мою натуру! Верните мою натуру!»
– А вы ее своровали, мистер Эронсон?
– Боже сохрани! Но я уверен, что так оно и есть: это его натура. Воображаете себе?
– Да, мистер Эронсон.
– Может, кто-то что-то напутал? Как вы считаете?
– Я считаю, что это вполне возможно, мистер Эронсон.
– Ну тогда ладно. Знаете, у нас родилась идея: мы сами наснимаем чего-нибудь подобного и вставим в картину. И это будет просто загляденье! Хотя мне все же непонятно: каким образом эти кадры могли попасть в нашу картину? Как вы полагаете?
– Теряюсь в догадках, мистер Эронсон. Вероятно, издержки кинопроизводства.
Толстяк глубоко и радостно вздохнул. Луна была прекрасна и светла, грядущее – прекрасно и светло, и мир был прекрасен и светел.
– О да! – воскликнул мистер Эронсон. – Вы попали не в бровь, а в глаз. Это издержки кинопроизводства.