“Надо же… Лежу, — подумал он. — Почти как тогда… Только не задницей к небу и в одежде…
Я вытащил из реки Халиль-Султана и откачал мальчишку. Теперь одно из двух: либо я встречусь с Тамерланом и выложу ему легенду о посланце Аллаха, либо нет. Если нет, ухожу отсюда к чертовой матери. Куда глаза глядят. Не пропаду: начальная школа была хорошей. Мог бы курсы открыть „Школа выживания во времена правления Тимура”. И патент взять.
А может, я все-таки сплю? Сплю и вижу сон и никак не могу проснуться… Но проснусь, тряхну башкой и подумаю: „Господи, и привидится же…"
Нет, не сплю. И не спал — я рубил и резал, смотрел, как льется красная, соленая кровушка, и собирал барахло. Я — холодный и расчетливый убийца. И мародер. Стал таким. Ничего не поделаешь — работа такая. Средневековая солдатская работа: рубиться часами и не думать об усталости; рубиться не до седьмого, а до сотого пота; пить допьяна и плясать полночи, празднуя победу, пока не свалишься и не заснешь; а проснувшись, не жаловаться на боль в натруженных мышцах, вновь бурлить энергией и быть готовым отмахать километры, чтобы найти нового врага и сцепиться с ним.
Да, энергией мир прошлого заряжает. Включает внутри аккумулятор, о существовании которого даже и не подозреваешь. Сейчас мне уже не кажутся сказками легенды о знаменитых бойцах прошлого, которые могли сражаться по трое суток кряду.
А если произойдет чудо? Если я вдруг снова окажусь на питерских улицах и услышу фырканье автомобилей, лязг трамваев, увижу людей, одетых совершенно иначе? И вернусь к прежней, спокойной жизни: связь, компьютеры — мирная, рутинная работа, а по вечерам, если приспичит, посидеть в клубе с девчонкой? И там вновь будет Игорь, спортивный зал и… мечи… О-ох, мать, мечи… Нет, больше я не возьму в руки ни одной железки. Даже перочинного ножа носить не буду. Ни за что… Я стал опасным человеком. Столкнусь невзначай с каким-нибудь недоумком и отправлю его в ад на одном рефлексе… А потом доказывай в суде, что данный факт смертоубийства есть тяжелое наследие прошлого… Хе-хе…
Что-то я размечтался… Мечтать же о несбыточном не стоит — плохо сказывается на голове.
А вот с игрой в берсерка пора покончить. Надоела она мне. Не по нутру.
Уйти… Да, уйти. Мир полон пока белых пятен. Можно двинуть в Америку. Там Колумбом еще и не пахнет. Доберусь до ацтеков и скажу: „Привет, мужики! Не узнали? Да это ж я, Кецалькоатль. Собственной персоной…" А что? Похож: большой, бледнокожий и бородатый. Попробую, что значит быть живым богом. Может, и понравится… Лишь бы на настоящего Кецалькоатля не наткнуться. Тогда ничего не выйдет… И у ацтеков ум за разум зайдет: надо же, сразу два Кецалькоатля!
Никогда не думал, что стану таким прожженным авантюристом. Или всегда был им в потаенных глубинах души, только не подозревал об этом? Чтобы авантюрист проклюнулся, требовалось всего-то ничего: вывернуть меня наизнанку. Что и было с успехом проделано неизвестным мне образом… Вот только кем? Или — чем? Впрочем, теперь-то какая разница?
Почему во мне проснулось желание уйти, куда глаза глядят? Почему я постоянно возвращаюсь к нему в мыслях? Не потому ли, что выздоровел?”
Дмитрий нехотя пошевелился, лениво поднял руку и махнул ею в воздухе, отгоняя от лица жужжащую мошку. Солнышко приятно грело. Он нащупал мокрую тряпку тюрбана и положил на лицо. Стало совсем хорошо. Теперь можно воспользоваться минутами затишья и поразмышлять: о себе, родном, и о перспективах на будущее.
“Долгонько же я выздоравливал, — признался он себе. — Потрясение от переноса в прошлое оказалось столь мощным, что рассудок не сразу справился, не сразу восстановил равновесие. Да и распорядился я собою не лучшим образом: из огня да в полымя.
Стать солдатом орды Хромца, подвергнуть себя прессингу гораздо большему, чем если бы в полном одиночестве медленно сходил с ума в каком-нибудь укромном уголке, — вот что было настоящим безумием: превращение из мирного инженера-электронщика в средневекового рубаку.
Что я видел? Как цветущие, полные жизни города и селения обращаются в руины, покрытые пеплом и горами человеческих трупов. Бойня. Меч или топор распластывают человека, разделяют на части. И одуряющий запах крови, струйками бьющей из перерубленных артерий — сердце-то затихает не сразу.
Но я выдержал, потому что запретил себе думать. Думать о том, что происходит со мной; что происходит вокруг меня. Попытался жить даже не одним днем, а одним часом… Только „здесь и сейчас" — всего остального просто не существует. Наверное, лишь благодаря этому и выдержал. И еще потому, что понимал не мозгом, а нутром: эта бойня для средних веков естественна. А что естественно, то не безобразно… И если сильный нарочито медленно перерезает гортань слабому, наслаждаясь его предсмертным хрипением, как музыкой, так оно и должно быть.
Беда лишь в том, что для меня самого это никогда не станет естественным. Менталитет другой.
Я научился без содрогания наблюдать предсмертные муки жертв и давить в себе желание разделаться с мучителем. Я научился быть бесстрастным и равнодушным свидетелем — никаких эмоций. Но одной бесстрастности оказалось мало.
Выключиться из тошнотворных игрищ предков — вот естественное желание новоиспеченного путешественника во времени и по совместительству ландскнехта. Но как — если тебя, словно картошку какую-нибудь, неведомый повар перекинул из одного кипящего котла в другой? А картошкой быть не хочется. Хочется, чтобы у картошки выросли ножки и выпрыгнула она из немилого варева, послав на хрен повара с его закидонами…
Не получится выключиться. Не получится выскочить из котла. Для этого надо покинуть прошлое, а потому мечты останутся мечтами.
И нечего тешить себя иллюзиями. Америка, то да се… Какая Америка, если серьезно? Ну, доберусь я до нее — до прерий и бизонов, до пирамид и Пернатого Змея. И что дальше? Господа ацтеки любили вкушать человечинки по праздникам, да и не по праздникам тоже. Отучить их от этой привычки едва ли окажется возможно, а самому принимать участие в каннибальских пиршествах… Нет уж, спасибо… Если моя нога и ступит на неизвестный пока континент, то я доберусь до прерий — и баста. Томагавки, мокасины, охота на бизонов, воспетые Майн-Ридом и Фенимором Купером, — красота, да и только. Спокойная жизнь на лоне природы. Охота и рыбалка. Свободные племена, не озабоченные созданием империй и масштабным устрашением врагов. Подумаешь, пару скальпов снять и над вигвамом повесить — я успел повидать кое-что и похуже. Может, действительно махнуть в Америку?
Будь я археологом или историком, наверное, было бы проще: кто их них не отдал бы полжизни, лишь бы оказаться на моем месте и увидеть все собственными глазами? Но те хоть знают, что именно хотят тут увидеть. А вот поучаствовать в жизни прошлого, как я, они бы хотели?
Что я знаю о прошлом? Стандартный набор: пирамиды в Египте, пирамиды в Америке, Ледовое побоище, Куликовская битва, Петр Первый, французская да российская революция… И еще Великая Отечественная война. Да и того толком не знаю… Но знаю, что, окажись я не в Средней Азии, а на Руси, энтузиазма это бы мне не прибавило. Я не могу примириться целиком и полностью со своей новой жизнью в прошлом. Я не могу примириться с прошлым — оно мне не нужно. Оно мне не нравится.
Вот Як Безумец — совершенно другая ипостась этого прошлого. Но и она мне не нравится. Я до сих пор не пойму, кто он — Як Ювелир, он же Безумец. Мыслитель? Гуманист? Экстрасенс-ясновидец? Или просто ненормальный? По-моему, все вместе. Но для своего времени он органичен, чего не скажешь обо мне. Он — суфий[36]. Мудрец. Но меня от его мудрости порой в дрожь бросает: псих — и все. И этот псих приклеился ко мне, как банный лист. И все же он мне нравится. Чем — не пойму. Но знаю, что, тронь кто-нибудь Яка, я тому скручу живьем башку или вспорю брюхо в лучших традициях жестокого средневековья. А что или кто я для Яка — до сих пор понять не могу”
36
Суфизм (от араб, “суф” — грубая шерстяная ткань; отсюда — власяница как атрибут аскета) — мистическое течение в исламе, возникшее в VIII — IX веках и окончательно оформившееся в X — XII веках. Для суфизма характерно сочетание метафизики с аскетической практикой, учение о постепенном приближении через мистическую любовь к познанию Бога (в интуитивных экстатических озарениях) и слиянию с ним. Суфизм оказал большое влияние на арабскую и особенно персидскую поэзию (Санаи, Аттар, Джалаледдин Руми).