Она глухо, настойчиво говорила:
— Ну хорошо, ты поставил меня в неловкое положение. Я это переживу. Но имею я право знать причину? Можешь ты, в конце концов, быть со мной откровенным? Мне кажется, Саша, что ты стал ко мне равнодушен. Я тебе не нужна. Лучше сказать эту правду сейчас. Пожалуйста, давай сегодня увидимся.
— Нет, — сказал он, — я ничего не собираюсь объяснять.
— Это жестоко, Саша.
— Я так не думаю. До свидания.
Она перезвонила через час.
— Пойми же ты: мне невыносимо. Происходит что-то непоправимое. Я не хочу больше никаких твоих объяснений. — Он подумал, что это неправда, но промолчал. — Саша, мне неожиданно предложили два билета в консерваторию, — тихо, просяще сказала она. — Ты можешь со мной пойти?
— Хорошо, — уступил он.
…Фролов стоял у окна в номере гостиницы «Эмбашадо́р», на шестом этаже. Перед ним открывалась панорама Лиссабона в сторону реки Те́жу. Для него было важно видеть перед собой просторную даль, и эта свободная перспектива помогала ему осмысливать только что случившееся: он разговаривал по телефону с Марианной Дебрэ.
В нем была щемящая боль от разговора с ней. Он казнил себя за тон жизнерадостного оптимизма, с каким начал разговор. «Десять лет не десять дней, за это время многое случилось — трагическое и непоправимое, — думал он. — Это долгая, очень долгая дорога по жизни, где встречались обрывы и пропасти, концы и начала, и не все выживали…»
…С глупой радостью он спросил:
— А как Мануэл? Мы увидимся все трое?
Была долгая пауза.
— Ты разве не знаешь? — наконец спросила она.
Он испуганно подумал, что ночное видение не было случайностью.
— Нет, я ничего не знаю, — выдавил он.
Опять была долгая пауза. Ее голос дрогнул, когда она заговорила. Ему показалось, что она плачет.
— Я все тебе расскажу, Саша, при встрече. Я была уверена, что ты знаешь. Он ведь тогда вернулся в Португалию. Его замучили в Кашиаш[16].
И опять была долгая пауза. Наконец она заговорила, и уже светлые ноты зазвучали в ее голосе:
— О боже, как все это странно! Я только вчера приехала из Парижа. Меня пригласили на празднование первой годовщины революции. Сижу в приемной ЦК Компартии — зовут к телефону. Я была очень удивлена, что меня кто-то может разыскивать здесь. Никогда бы не подумала, что это ты. Почему ты молчишь?
— Прости, Марианна, я не знаю, что сказать.
— Я была абсолютно уверена, что ты все знаешь. Мне тебя очень нужно увидеть. Понимаешь, как никого. И вот ты! О боже, это неправдоподобно. Я ведь часто вспоминала тебя. Пойми, все это случилось сразу после Москвы. Они знали, что он был в Москве. Они особенно жестоко его пытали. Следователь был ужасный, настоящий садист. Ах, зачем я все рассказываю по телефону? Пожалуй, лучше, если я подъеду в «Эмбашадо́р». Я думаю, что освобожусь часов в семь. Может быть, чуть позже. Ты мог бы ждать меня в баре?
— Да, я буду ждать тебя в баре.
— Боже, как все это странно! Я никогда уже не надеялась тебя увидеть. Нет, это неправда! Я всегда верила, что вновь встречу тебя. Я почему-то была уверена, что увижу тебя в Лиссабоне. Итак, в семь часов?
— До встречи, Марианна. Я очень сожалею…
— Ах, ты же не знал!
— Но все-таки…
— Он — часть победы, — убежденно произнесла она. — В борьбе невозможно без жертв, Саша. Он — часть победы, и это очень важно. До встречи, Саша…
…Перед ним была панорама крыш, спускавшаяся ступенчато к широкому разливу Те́жу. Там, внизу, виднелись трубы морских судов, а чуть в стороне — простая и удивительная конструкция многокилометрового моста, легко вознесенного над водным простором.
На противоположном берегу, прямо у моста, на высокой крутизне, на громадном постаменте размером с десятиэтажный дом, стояла фигура Христа с распростертыми руками в виде креста, обращенная к Лиссабону. Этот монумент был виден отовсюду.
И над всем этим — над крышами, мостом, монументом — было высокое апрельское небо нежнейшей голубизны.
В глубокой задумчивости Фролов смотрел в эту голубизну и чувствовал душевное облегчение.
Мы знаем две ипостаси: жизнь и смерть, думал он. Но сознаем только жизнь. А жизнь — это движение! Какова стремительная шумность революционного Лиссабона! Как хочется завертеться в этом водовороте! Место скорби? Христианская подготовка к смерти? Горько, что его уже нет. Но как хорошо она сказала: он — часть победы! Да, он — часть этой жизни!
Фролов слушал шум улицы, беспрерывные гудки машин. Свободная Португалия готовилась к первым свободным выборам. По Лиссабону разъезжали разукрашенные плакатами, транспарантами и флагами машины, а их водители в радостном экстазе сигналили морзянкой сокращенные названия партий: пи-пи-си, пи-пи-ди, пи-си… Фролов с удивлением слушал восторженную какофонию звуков. Его потянуло на улицу, в возбужденную, красочную людскую суматоху.