— Хороший, Федор, вопрос о Григиншоу. С весны он ведь у нас в лордах! Чему ты удивлен? А-а, понимаю тебя. Еще бы! Бывший котельщик, так и не избавившийся от своего кокни[11], теперь заседает с фамильными пэрами. — Дарлингтон весело смеялся. — А ведь он клялся, что не примет королевское выдвижение. Но слаб человек перед соблазнами, Федор, слаб… Я как-то встретил Григиншоу и спрашиваю: ваше достоинство, как, мол, дела? Какие законы утверждаете? Мол, слышал, что чуть ли не самый примерный лорд — на все заседания являетесь? А он мне шепчет: брось ты, Джон, вечно подшучивать. Я, говорит, сюда, знаешь, зачем хожу? Чтобы гонорар за присутствие получать! — Дарлингтон хохотал, смеялись и Взоров с Ветлугиным. — Я, говорит, приду сюда, в книге у клерка свою закорючку поставлю, двенадцать фунтов в карман — и домой. Тут, говорит, все так делают. А что, оправдывался, чем на неудобной скамье дремать, лучше у себя в кресле прикорну.
— Значит, только за двенадцатью фунтами является лорд Григиншоу? — уточнил, смеясь, Взоров.
— Думаю, что говорит правду, — подтвердил Дарлингтон. И продолжал: — Ну я расспрашиваю дальше: мол, ваше достоинство, это ведь все же законодательная палата, разве так можно? А-а, отвечает, брось ты, Джон, умничать, лучше сам не отказывайся от лордства, когда королева предложит. Тут, шепчет, лучшее в Англии пиво, вместе и попьем. И, говорит, дешевле, чем в пивных. Так-то вот, дорогой Федор, подкупают и приспосабливают наших бывших боевых лидеров, — закончил, вздохнув, Дарлингтон.
— Ты же любишь хорошее пиво, Джон, — наконец-то поддел и Взоров.
— Да, конечно, — согласился тот и, помрачнев, добавил: — Нет, Федор, перерождаться не намерен. Не рассчитывай, такого не случится.
— Ну-у, видно, заждались! — воскликнула вошедшая Эвелин. — Джон, налей-ка мне стакан пива. — Она сделала два больших глотка. — Федор, забыла тебя спросить: почему не взял с собой Лину?
— Так получилось, — потупился тот.
— Жаль, я по ней соскучилась. Ты можешь ей от нас позвонить. Помнишь код Москвы?
— Не обязательно, Эвелин.
— Ну, как хочешь. — Она допила пиво и как бы освободилась для вопросов: — Скажи мне, Москву все строите, строите и все коробки, коробки? Неужели у ваших архитекторов нет фантазии? Разве так можно?
— Они хотят досрочно решить жилищную проблему. Так ведь, Федор? — перебил Джон с едва уловимой иронией, но с безусловной мужской солидарностью.
— Я не об этом, Джон! — Эвелин загорелась страстью. — Это все правильно! Надо строить. Но вопрос всегда — как? Социализм, ты же знаешь, все может! Так зачем же брать худшие образцы Запада? — И к Взорову: — Ответь мне, Федор, почему вы так жестоки к своему прошлому? — Взоров не успел даже сообразить, что отвечать, — Эвелин не останавливалась: — Я впервые увидела Москву в тридцать шестом, когда приехала с делегацией молодых коммунистов. Какой это был прекрасный город! Что от него осталось? Но каждый раз, как я приезжаю с Джоном в последние годы, ко мне обязательно обращаются с вопросом: подтвердите, мол, что Москва хорошеет. Да нет же!
— Ну вот, Эвелин, ты ругаешь город, в котором живут наши друзья, — нарочито осуждающе заметил Дарлингтон. И засмеявшись, шутливо предложил: — Давай лучше все вместе поругаем твой Манчестер, а?
Но она не обратила на его слова никакого внимания.
— Послушай, Федор, можешь ты мне объяснить такой факт? Меня три раза возили по вашей Профсоюзной улице: ах, какое грандиозное строительство! Но вот факт: стоит между этих громадных невыразительных коробок маленькая церквушка. Совсем разрушенная! И никого это не волнует. Почему? Я девять лет уже это вижу.
— Придется подавать депутатский запрос, — виновато улыбнулся Взоров. В общем, ему было стыдно, хотя никакого отношения к этому он не имел и никак не мог повлиять на деятельность Моссовета.
— И начни его так, — шутливо подсказал Дарлингтон: — английская домохозяйка возмущена…
— Ах! — воскликнула Эвелин. — Домохозяйка совсем и забыла о своих обязанностях. Идемте-ка быстрее к столу. Я заранее извиняюсь, — заговорила она, — мы с Джоном привыкли к простой пище. Никаких изысканностей.