– Где тебя так? – спросила Алина, указывая на мои ссадины.
– Узоры шрамов – законы войны, – внезапно вспомнилась фраза с афиши у метрополитена.
– Чего?..
– Мир не без добрых людей, – улыбнулся я. Думать о чем-то неприятном сейчас совсем не хотелось. Все было хорошо, а все люди мира – прекрасны, даже Пэкс с Колюней…
– Ты должен беречь себя.
– Я стараюсь, но не все согласны играть по моим правилам.
Мы засмеялись, черные дыры в наших глазах наполнились искрами счастья.
– Круто, блин! – коротким эпитетом выразил общее настроение Слава.
– Никогда не думал, что сигареты такие прикольные!..
– Ага.
Никотин медленно всасывался в кровь – наш враг, наш сладкий друг. Пожалуй, сейчас он был другом. Вдыхать дым было приятно, приятно было держать его во рту и пропускать в легкие. Он просачивался в них и делал там свое грязное дело. Но он не мог причинить нам какой-либо вред, потому что сегодня, этой ночью мы были бессмертны. Ага, именно так.
– Хорошая у нас вечеринка!
– Точно!
Говорить было очень приятно. Казалось, что каждая фраза, каждая мысль является совершеннейшим результатом работы мозга, в произносимых словах воплощена квинтэссенция нашего личного опыта и опыта всей старушки-Вселенной.
Глядя на моих друзей, на моих братьев и сестру по счастью, я сказал то, что крутилось у всех на языке, то, что являлось средоточием наших мыслей в последние часы, то, что было самой главной истиной на свете, смыслом этого мира, ради которого он только и мог существовать:
– Ребята, я люблю всех вас!
Под утро нас наконец стала накрывать усталость. Мы вновь сидели на кухне в облаках табачного дыма. Счет скуренным за ночь сигаретам был давно потерян. В пепельнице громоздилась гора окурков.
– Самый крутой альбом у The Cure – это «Pornography», кто бы что ни говорил…
– А как же «Disintegration»?
– Он тоже хороший, но все же «Порнография» круче. В восемьдесят девятом году, кстати, писали и подрайвовей. У «Нирваны», например, первый альбом вышел…
– Ну, Nirvana – это вообще отдельная песня…
– И не одна!
– А кто-нибудь слышал новую «Гражданскую оборону»?..
Мы вырубились прямо на полу комнаты под тихий шепчущий напев Бет Гиббонс10. Сон накрыл нас своей легкой вуалью, сковал тела, стал последней точкой нашего ночного трипа. Закрывая глаза, я все еще ощущал переполняющее меня счастье…
Я плутал в своих прекрасных и чистых грезах до тех пор, пока блеклый октябрьский рассвет не заполз в комнату и утро не вторглось в нашу сонную реальность шумом пробуждающегося мегаполиса. Под окнами пошли троллейбусы, загудели автомобили, предвещая скорое образование неизбежных утренних пробок. У кого-то принялся звонить будильник на телефоне.
Я открыл глаза, стряхивая с себя сон, приподнялся на локтях и посмотрел вокруг. Рядом лежали мои друзья, мои самые близкие люди этой ночью. Невидимый телефон продолжал настойчиво пиликать, будя их.
Оказалось, что будильник звонит у Алины. Она заворочалась, потянулась к телефону, нащупала его где-то в складках одежды и затем выключила будильник. Потом посмотрела по сторонам, увидела меня и улыбнулась. В это время заработал сигнал о побудке и на Славином компьютере…
Пробудившись, мы по очереди умывались, а потом пили кофе на кухне. Вид у всех был вялый, но счастливый. Еще бы! Позади осталась такая ночь…
Всем, кроме меня, надо было куда-то ехать по каким-то своим делам. Алину ждал семинар в университете, Егора работа, Славе надо было в военкомат – решать вопрос с военным билетом. Мы вышли в прохладное осеннее утро и разошлись – каждый в своем направлении.
Некоторое время мы шли вместе с Егором, затем, пожав друг другу руки на прощание, расстались – он пошел к метро, а я решил поймать маршрутку в сторону дома на проспекте. Я проводил взглядом его удаляющуюся фигуру, пока она не исчезла в темном зеве подземного перехода.
Маршрутка подошла полупустая: мне предстояло ехать из центра в спальный район, тогда как в это время суток человеческий трафик тянулся в обратном направлении – от окраин к центру. Я сел на свободное место у окна, прислонился лбом к холодному стеклу, по которому бежали крупные капли осевшего конденсата. Маршрутка тронулась.
Мимо поплыли старые здания Петроградской стороны, изысканное месиво из северного модерна и неоклассицизма. Понеслись прочь воспоминания о ночи чистого счастья, о ночи сводящих с ума открытий; пополз в туман прошлого мой октябрь, мой две тысячи пятый год.