– За нас, – я стукаю своей бутылкой о Юлину, – за это прекрасное лето, за все, все, все.
Кажется, я уже немного пьян.
– Ага, за нас, – Юля одаряет меня легкой улыбкой.
Я не знаю, как далеко все это может зайти, да и не хочу знать. Мы совершаем глупости постоянно, каждый день, чаще мы разве что только дышим. Но с воздухом все более или менее понятно: без него мы просто умрем, а без глупостей? Есть подозрение, что еще быстрее.
Время течет плавно и ритмично, как музыка из динамиков магнитолы. Twentieth Century Fox – красотка двадцатого века (двадцать первого, черт побери, уже двадцать первого!), Light My Fire – зажги мой огонь (зажги, детка!), Take It as It Comes – воспринимай все своим чередом (именно!). Пусть все будет как в песне.
Свобода дана нам для того, чтобы мы могли чувствовать ответственность за свои поступки. Соотносить их с собственным внутренним ощущением свободы. Из всех спичек выбрать самую короткую, проиграть и все равно не сдаваться.
Когда начинает играть The End, я чувствую опьянение – и не могу сказать наверняка: алкоголь ли это, или же молодость с ее неугомонными гормонами, или же это искрящееся огнями фейерверков лето, ставшее своеобразным синонимом свободы, которое должно, обязано быть бесконечным (так хочется). Юля смотрит на меня и смеется, на щеках ее выступает румянец.
В открытые окна вновь дует горячий ветер. Я уже знаю, что он не собирается остывать, и я знаю, что это меня устраивает. Пусть дует, пускай все идет своим чередом.
Жизнь взаймы (2007)
Поколение, живущее в долг,
Никак не может взять в толк:
Кто здесь овца, а кто – волк?
Розовые шнурки, черная растянутая футболка с черепами. Крашенные в вороний цвет волосы, небрежная косая челка. Большие наушники на голове, тщедушная подростковая фигурка. Забавные диспропорции.
Матвей придирчиво разглядывал подростка-эмо, стоявшего напротив него возле раздвижных дверей вагона. Тот слушал музыку в наушниках, покачивая в такт головой и изредка облизывая верхнюю губу языком с блестящим шариком пирсинга в нем. За стеклами дверей мелькали гроздья силовых кабелей, развешанные по серым стенам тоннеля.
Еще год-полтора назад об эмо-кидах никто и слыхом не слыхивал, а нынче они были повсюду. Вечером на той же Московской не протолкнуться среди розово-черных подростковых фигур. Да и в других местах тоже. Чаще, пожалуй, теперь встречалась только реклама потребительских кредитов.
Культ слез и разбитых надежд. Несчастной любви и извечной конфронтации с миром. Матвей поморщился: неужели он тоже был таким лет пять назад? Нет, это вряд ли.
Странно, почему-то он плохо помнил свои подростковые годы. Вроде недавно и было все это – а как отрезало. Словно кто-то прошелся ластиком по его памяти…
Поезд резко дернулся и начал сбрасывать скорость. Темнота тоннеля сменилась тусклыми огнями станции, замелькали людские фигуры на перроне. Подростковые годы Матвея были не лучшим периодом его жизни – по крайней мере, так ему казалось, – наверное, поэтому он их и не запомнил.
Поток пассажиров вынес его из вагона, потащил к эскалатору. Матвей мельком взглянул на часы: восемь сорок пять.
Рабочий день в офисе начинался ровно в девять с небольшой летучки. Впрочем, курьер в летучке мог не участвовать, поэтому у него было еще минут десять на перекур.
Оказавшись наверху, Матвей пошел в сторону Лиговского проспекта. Над старинными домами висело низкое серое небо, отчего улица выглядела мрачной. Темные окна чужих квартир следили за Матвеем подозрительными взглядами.
«Плачет теплым дождем мое черное небо»11, – промелькнула в голове строчка из популярной в последнее время песни.
«Хорошо бы, чтоб сегодня обошлось без осадков», – подумал Матвей. Дождь был, должно быть, самой большой неприятностью в курьерской работе.
Стоя на перекрестке и ожидая зеленый сигнал светофора, Матвей разглядывал рекламный баннер, закрепленный на стене дома напротив. Известный банк предлагал кредит по сниженной ставке с минимальным пакетом документов, необходимых для оформления. «Зачем ждать зарплаты?» – риторически вопрошал баннер.
Эти слова о зарплате заставили Матвея задуматься. До его получки оставалась еще неделя. А деньги уже почти закончились. Печально…
Из-за нахлынувшей рефлексии он не сразу заметил, что можно идти. На светофоре с той стороны дороги призывно горел зеленый человечек, приглашая на переход.